«Дорогая Елена Юстина…» О, сегодня вечером были официальные имена! «Поскольку у Луция Петрония и Майи Фавонии, к сожалению, были другие дела, я пригласил обоих ваших братьев». Он говорил это так, словно делал ей одолжение, словно благородные Камиллы не могли устроить семейный праздник самостоятельно. На самом деле это означало, что он знал только нас. Я был прав: друзей у него не было. «Я надеялся, что вы одобрите», — простонал он.
К счастью, заиграла группа.
У него было три лиры и лёгкий ручной барабанщик. Они аккомпанировали небольшой группе довольно хороших акробатов в почти новых костюмах, за которыми следовала девушка, исполнявшая короткие критские пастушьи песни после долгих объяснений мужчины в лохматой накидке из козьей шкуры. Не обращая на это внимания, мы весело помахали Юстину и его жене Клавдии, не так весело – Элиану, его новой жене Хосидии и его шатающемуся тестю. «Критянин – лучший из тех, кого я смог найти в короткие сроки, чтобы похвалить греков», – прошептал Анакрит, направляясь приветствовать Камиллов. Как хозяин, он казался беспокойным, это была его новая, сюрреалистическая сторона.
Мы наблюдали, как Анакрит размышлял, может ли он – или должен ли – поцеловать Клавдию и Госидию, или должен ли он, или может ли он, обнять братьев Елены. (Он не обнял меня. Хотел бы я посмотреть, как он попробует.) Минас, бородатый, жизнерадостный профессор права, бросился на Анакрита, которого никогда не встречал, словно они гребли одним веслом на галере по меньшей мере двадцать лет. Госидия съежилась перед Элианом, который чуть не шагнул обратно в бассейн атриума. Клавдия была слишком высокой для поцелуя шпиона, и она лишь энергично пожала ему руку; подол ее платья пал жертвой жгучих огней светлячков, но Госидия предусмотрительно погасила искры. Авл и Квинт Камилл, как один, держались на расстоянии вытянутой руки от Анакрита. Я заметил, что оба были в тяжелых новых, как мел, тогах, готовые к предвыборной агитации. Они представили своих женщин, которые затем сгрудились вокруг моих двух женщин, чтобы все могли полюбоваться нарядами друг друга.
Клаудия, обладавшая добрым сердцем, очень тепло приветствовала Альбию. Хосидия же стояла рядом с высокомерным видом. Насколько я мог судить, это было её естественное выражение лица.
«Хотите, чтобы мы говорили по-гречески?» — услужливо спросил Анакрит на беглом административном греческом языке.
«Естественно, я говорю по-латыни», — ответила Хосидия, хотя сказала это по-гречески.
Это ничего не решило, поэтому мы отправились на двуязычный вечер -
осуществимо, но дистанцируется.
Две бледные, плоскогрудые девушки в длинных белых униформах прибыли с подносами с закусками.
Закуски были небольшими, но вкусными; не было никаких явных следов того, что их пробовали домашние рабы. Юные мальчишки с напомаженными в дурацкие дырочки волосами принесли первые напитки в ярких, украшенных чашках, которые, вероятно, предоставили официанты.
Минас, которому не требовалось подбадривать, громко развеселился. Затем гостьи потребовали, чтобы Анакрит провел им экскурсию по дому. Выглядя обеспокоенным, он позволил себя увлечь; у него было выражение лица человека, который помнит, что оставил кучу грязных набедренных повязок на полу в спальне и забыл закрыть шкафчик с крылатыми фаллосовыми лампами.
Это заставило Минаса, Камилли и меня стоять на площади, держа в руках по хвосту рака, и спрашивать друг друга, что, во имя Аида, мы здесь делаем.
Юстин напомнил мне, что по нашему предыдущему визиту Анакрит хранил в тайной комнате непристойные статуи. Минас оживился, надеясь увидеть что-то своими глазами.
«Это должен быть хороший вечер, Фалько!» — прогремел он. Я увидел, как Авл, имевший представление о влагоёмкости Минаса, натянуто улыбнулся. «С таким нетерпением жду!» — доверительно сообщил мне Минас, наклоняясь ко мне в отвратительной ауре обеденного вина и чеснока. «У этого человека, должно быть, очень большое влияние, я думаю? Он знает важных людей? Императора, может быть? Анакрит может оказать нам услугу?»
Я серьёзно кивнул. «Тиберий Клавдий Анакрит был бы горд узнать, что ты веришь в это, Минас».
XXXII
Нас позвали обедать. Старая столовая находилась в помещении и была довольно уютной.
Наёмные рабочие украсили три каменных ложа, сложенных из раздробленного камня, покрывалами из блестящей ткани цвета гранатового сока. Должно быть, они недооценили, каким холостяком был Анакрит. Единственная роза, свисавшая с потолка, традиционно означала, что всё, что мы расскажем, останется конфиденциальным.
«Неужели», — вставила Альбия с широко открытыми от невинности глазами, — «только идиот мог бы упомянуть о каких-либо секретах в доме шпиона?»