После вчерашней гулянки чувствовал себя довольно неплохо. Наверно, потому, что Абсолют в кабаке пока еще был оригинальным, из Швеции. Вскоре его начнут привозить из Польши, где его разливают по подвалам, тогда голова точно будет болеть, как и от Амаретто, сделанного на техническом спирте. О Рояле ничего сказать не могу, потому, как никогда его не пробовал. На всякий случай слопал таблетку рифампицина, мало ли, где и с кем до меня контактировала моя сегодняшняя ночная бабочка. И подумал, что в ближайшие дни обязательно сдам анализы, благо, есть к кому обратиться.
Зайдя в свою комнату, подошел к огромному стеллажу и посмотрел на книги. Сотни томов фантастики занимали его большую часть. Медицинская литература стояла всего на двух полках. Проведя пальцем по переплетам, подумал:
— А ведь совсем забыл, сколько вас у меня набралось. Пройдет всего несколько лет и библиотеки будут никому не нужны. Пожалуй, отнесу все книги в букинистику, Милорадов все стонет, что не хватает оборотного капитала, так что мне стоит тоже об этом задуматься. Тут только одних англо-американских покетбуков на пару тысяч наберется. Десять лет собирал. Надо скорее все этим заняться, через несколько лет это добро ничего не будет стоить. Получится опять, как в той жизни.
Посмотрев на полку занятую кубками и грамотами за успехи в учебе и спорте, подумал, что их тоже пора убрать с глаз долой, все это было давно и неправда.
Вытащив наугад книжку Урсулы Ле Гуин, прилег на диван и начал читать о волшебнике Земноморья, в оригинале издательства Пингвин. Книжка была самой потрепанной в коллекции, когда-то ей не повезло попасть в зубы одного из щенков моих гончих. Долго читать не получилось. Я помнил каждую строчку этой книги, поэтому читать стало абсолютно не интересно, тем более что мысли витали далеко от ее содержания.
— Похоже, с памятью у меня проблем не будет, и это хорошо, — подумал я.
Плюнув на чтение, уселся за стол, заправил бумагу в печатную машинку Москва и быстро набрал заявление на увольнение.
— Опять свои рассказы дурацкие строчишь? — спросила мама, заглянув в комнату.
— Нет, заявление на увольнение, — ответил я.
— Сашка, ты не заболел, случайно? — ахнула мама. — Чем ты будешь заниматься?
— Пойду в кооператив к Милорадову, — сообщил я.
— Ты с ума сошел, разве можно в такую ненадежную организацию идти? Вас же всех посадят за спекуляцию! А тебя, дурака, в первую очередь.
— Поеду лучше порыбачу, когда еще выдастся такой момент, может, завтра снова проснусь в больничной койке, — подумал я, когда мама выговорилась и, взяв рыболовные снасти, спустился во двор. Мой серенький Москвич стоял на улице в полной боевой готовности. Я чуть не прослезился, поглаживая его бока, жив еще курилка!
Мотор завелся с полтыка, так что через сорок минут я уже собирал удочку на берегу с детства знакомой речки.
Последние двадцать лет не мог рыбачить из-за больной ноги, а только смотрел ролики, как ловят рыбу другие, поэтому сейчас на настоящей рыбалке словил кайф лучше, чем от спиртного.
Через полчаса в сумке у меня барахтались несколько приличных хариусов и единственная форель такого же размера.
Я запалил небольшой костерок и повесил на палку котелок.
Выпив пару кружек крепко заваренного чая, начал собираться домой. Но тут почти, как рояль, из прибрежных кустов выбрался батя.
— Папа, привет! — воскликнул я. — Неужели решил вспомнить молодость и с сеток переключиться на удочку.
— Привет, Сашкец, — устало ответил тот. — Решил форель половить, в сетки она у меня давно не попадала.
— И как успехи?
— Вот посмотри, — он горделиво снял рюкзак и, открыв его, показал содержимое, среди нескольких форелей на вид грамм по триста, лежала здоровая рыбина килограмма на четыре.
— Как же ты ее ухитрился вытащить? — удивился я. — Ты всю жизнь на леску 0.2 ловишь.
Отец засмеялся.
— Я ее и не вытаскивал, она от счастья сама на берег выпрыгнула. У тебя то, как успехи, поймал что-нибудь?
Он уселся рядом со мной и налил себе кружку чая кирпичного цвета.
Мы сидели у потрескивающего костра, болтали о том, о сем, периодически мне казалось, что ни в каком будущем я не побывал, и что это просто навязчивая галлюцинация, своего рода онейроид. Возможно, я заболел шизофренией?
От этой мысли вдруг стало смешно, я не сдержал усмешку. Если так думаю, значит, точно не болен.
— Чего смеешься? — спросил батя.
— Да, вот, решил сменить профессию с врача на кооператора, — доложил я ему. — Поэтому и смеюсь, десять лет работы кошке под хвост.
— Однако, — глубокомысленно произнес отец и почесал лысину. — Ну, ты парень умный, наверно, знаешь, что делать. Мой то поезд уже ушел, пенсия хорошая, персональная, на работу идти не надо. Сам то, как думаешь, получится у тебя, купи-продай? Не боишься позорить фамилию? Все же сам Пирогов у нас в предках затесался