Марлене ужасно захотелось еще раз услышать похвалу в свой адрес.
— Вы видели много конфигураций? — спросила она.
— Я чувствовал многие — с тех пор как вы, лю-юди, пришли сюда.
Кажется, он не очень уверенно произносит это слово «люди», подумала она, потом удивилась, почему голос не откликнулся. Ну, конечно, удивление — это личное чувство, решила она, только почему-то такая мысль раньше не приходила ей в голову. Правда, про себя в этот раз она не отметила, что это личное. Наверно, личное всегда остается личным, неважно, каким ты его считаешь. Голос сказал, что он может различать; в самом деле может, сомневаться не приходится. Получается, что разница между личным и неличным тоже отражается в конфигурация. Голос ничего не ответил и на эти мысли. Придется спросить его специально, показать, что это не личная мысль.
— Скажите, пожалуйста, а в конфигурации это заметно? — Марлене не пришлось уточнять; голос сразу понял, о чем она спрашивает.
— Это заметно в конфигурации. В вашей конфигурации видно все, потому что она очень хорошо организована.
Марлена зарделась от радости. Наконец-то она заработала долгожданную похвалу. Теперь на комплимент надо было ответить комплиментом.
— Должно быть, ваша конфигурация тоже отягчается очень хорошей организацией.
— Она другая. Моя конфигурация очень большая. Она очень проста в каждой точке и очень сложна в совокупности. Ваша конфигурация очень сложна с самого начала. В ней нет простоты. Ваша конфигурация отличается и от других конфигураций вашего типа. Все другие… запутаны. С ними невозможно перекрещиваться… общаться. Глубокая перестройка опасна, конфигурации вашего типа очень хрупкие. Я не знаю, почему это так. Моя конфигурация устойчивая.
— А моя хрупкая?
— Нет. Она самонастраивается.
— Вы пытались общаться с другими, да?
— Да.
Марлена зажмурилась, стараясь мысленно забраться далеко-далеко, чтобы там уловить источник внешнего разума. Она сама толком не понимала, как и зачем она это делает, да и делает ли вообще хоть что-то. Может быть, надо думать совсем не так. Наверно, голос посмеется над ее неумелостью, если, конечно, он знает, что такое смех. Голос не откликнулся.
— Подумайте о чем-нибудь, — мысленно сказала Марлена.
— О чем подумать?
Разумеется, по-другому он и не мог ответить. Голос достигал ее не с какой-то определенной стороны, не с какого-то места. Он будто рождался в ее мыслях.
Марлену рассердила собственная непонятливость.
— Когда вы ощутили конфигурацию моих мыслей? — подумала она.
— На новом контейнере с людьми.
— На Роторе?
— На Роторе.
Только сейчас Марлену вдруг осенило.
— Вы хотели общаться со мной. Вы звали меня.
— Да.
Ну, конечно. Теперь все понятно. Почему же еще она так стремилась попасть на Эритро? Почему она так жадно смотрела на планету в тот злополучный день, когда Оринель пришел разыскивать ее по просьбе мамы? Марлена стиснула зубы. Нельзя останавливаться, надо продолжать задавать вопросы, решила она.
— Где вы находитесь?
— Везде.
— Вы — это планета?
— Нет.
— Покажитесь.
— Пожалуйста, — неожиданно голос приобрел направление.
Марлена смотрела на ручей и вдруг поняла, что в течение всего мысленного разговора с голосом Эритро она ощущала только этот ручей, а все остальное для нее как бы не существовало вовсе. Получалось, что ее мозг отгородился от всего постороннего, чтобы ему было проще сосредоточиться на одном предмете.
Но теперь она снова увидела все в движении. Водный поток бежал, огибая камни, вспениваясь возле них и закручиваясь в крохотные водовороты в промежутках между ними. На водной поверхности появлялись и исчезали небольшие пузырьки; они образовывали сложную картину, которая в главных чертах оставалась неизменной, хотя ее детали постоянно обновлялись.
Потом пузырьки один за одним бесшумно исчезли, поверхность воды стала гладкой, совершенно ровной и невыразительной; тем не менее можно было понять, что вода течет. Интересно, почему же видно, что вода течет, если ее поверхность совершенно ровная? Ах вот в чем дело! Оказывается, в розовом свете Немезиды вода чуть-чуть мерцает. Вот здесь поток поворачивает; здесь видно, как мерцающие точки тоже изменяют свой путь, вырисовывают дуги и спирали. Марлена не могла отвести глаз от мерцающих точек и полос, постепенно складывавшихся во что-то, напоминающее человеческое лицо. Во всяком случае два темных пятна напоминали глаза, а темная полоса — рот. Очертания лица становились все более отчетливыми. Как завороженная, Марлена вглядывалась в ручей. Из воды на нее смотрело пустыми глазницами лицо, которое теперь уже можно было узнать. Это было лицо Оринеля Пампаса.