Каждый храм окружала небольшая армия бесценных каменных или бронзовых фонарей со знаком трех листьев, что является гербом даймё. Фонари эти позеленели от старости, покрылись лишаями и совсем не освещали красноватые сумерки. Внизу, у священного моста, мне казалось, что красное — цвет радости. На склоне холма, под сенью деревьев и карнизов храма, я понял, что это отсвет печали. Ведь убив нищего, Повелитель и не думал смеяться. Ему стало грустно, и он сказал: «Искусство есть искусство, оно требует любых жертв. Унесите труп и молитесь за обнажившуюся душу».
Глава 19
Рассказывает, как я грубо оклеветал японскую армию и редактировал «Сивил энд милитари газегг», которая ни в коей мере не заслуживает доверия
И сказал князь: «Да будет кавалерия!» — и стала кавалерия. Тогда он сказал: «Пусть они едут медленно!» — и всадники поехали медленно, чертовски медленно, и он назвал их — Японская императорская конница.
Я знаю, что не прав. Мне следовало бы пошуметь под дверью дипломатической миссии ради пропуска в императорский дворец, надо бы походить по Токио и познакомиться с лидерами Либеральной и Демократической партий. Есть многое, чего я не сделал, но, как бы там ни было, прохладным утром под окном запели трубы, и я услышал мерный топот вооруженных людей. Плац находился в двух шагах от отеля, а императорские войска следовали на парад. Станете ли вы после этого забивать себе голову политикой или храмами? Я побежал вслед за солдатами.
Получить подробную информацию о японской армии довольно трудно. В настоящее время она, кажется, переживает длительную агонию реорганизации. Ее численность, насколько можно понять, составляет сто семьдесят тысяч человек. Каждый обязан отслужить три года, однако уплата ста долларов сокращает срок службы по меньшей мере на год. Так сказал человек, который сам прошел эту суровую школу; он завершил свою информацию словами: «Английская армия — нет польза. Только флот хорошо. Видел двести английская армия. Нет польза».
На плац вывели роту пехоты и эскадрон, краткости ради скажем, необученной кавалерии. Первые занимались обыкновенными перестроениями в сомкнутом строю, вторые подвергались разнообразным и необычным испытаниям. Перед первыми я снимаю шляпу, на вторых, как ни стыдно признаться в этом, презрительно указываю пальцем. Однако постараюсь описать то, что увидел. Сходство японских пехотинцев с гурками усиливается, когда видишь их в массе. Благодаря системе всеобщей воинской повинности качество рекрутов заметно колеблется. Я заметил десятки людей в очках, и назвать их солдатами было бы низкой лестью. Надеюсь, они служили в медицинских или интендантских частях. Одновременно я насчитал несколько дюжин невысоких молодцов с бычьими шеями, объемистой грудной клеткой и узкими бедрами. Те держались прямо и вполне устраивали полковника, который командовал ими.
Солдаты, которых вывели на токийский плац, служили в 4-м либо в 9-м полку. Они упражнялись, не снимая ранцев из коровьей кожи, но не думаю, чтобы те были чем-то загружены. Полная выкладка, подобная той, которую я наблюдал у часового в Замке Осаки, вероятно, была бы намного весомее. Очкастые, низкорослые даже для Японии офицеры с головами, втянутыми в плечи, представляли собой самый жалкий сброд, который можно собрать в этой стране. Они выкрикивали слова команд писклявыми голосами; им приходилось трусить рядом со своими людьми, чтобы не отстать от них. Японский солдат марширует широким шагом гурки, а на бегу, когда пускается легким скоком рикши, складывается почти пополам. В течение трех часов, пока я наблюдал за ними, пехотинцы сохраняли ротное построение и лишь однажды, взяв винтовки на плечо, перестроились в колонну по двое. Они держали ногу и соблюдали интервал не хуже наших туземных полков, однако заходили плечом вперед довольно беспорядочно, а офицеры не обращали на это внимания. Опираясь на небольшой собственный опыт, могу сказать, что их строевая подготовка скорее напоминала континентальную, чем нашу. Как и на наших плацах, слова команд звучали здесь так же восхитительно неразборчиво; офицеры каждой полуроты то и дело покрикивали на людей, они даже замахивались на них саблями как-то совсем не по-военному. Точность движения колонны была выше всяких похвал. Пехотинцы наслаждались непрерывной муштровкой три часа, и в редкие минуты отдыха, когда принимали положение «вольно», чтобы перевести дух, я внимательно осматривал их ряды, так как стойка «вольно» говорит многое о солдате, уже утратившем утренний лоск. Они стояли действительно вольно, иначе это не назовешь, но ни одна рука не потянулась, чтобы одернуть обмундирование, застегнуть пуговицу или поправить обувь. Когда позже они упали в положение «с колена», как ни странно по-прежне-му сохраняя ротное построение, я постиг тайну штыка-ножа, которая так сильно занимала меня. Штыки коснулись земли, и я ожидал, что солдат подкинет в воздух, однако этого не случилось. Все же заметно, что военные командиры привязывают людей к штыкам, а не наоборот. При движении беглым шагом никто не хватался рукой за патронташ, не пытался поддерживать штык, что ежедневно наблюдается во время стрельбы на бегу на стрельбищах в Индии. Они бежали так же чисто, как наши гурки.