— С точки зрения управления в Японии наблюдаются две крайности, — сказал свое слово низкорослый джентльмен (на родине он слыл богачом), — это остатки жестокого, типично восточного деспотизма и — как это у вас называется? — бюрократизм, смысл которого неясен даже для самих чиновников. Мы копируем ваш бюрократизм и, когда это удается, думаем, что занимаемся управлением. Вот оно — проклятие всех народов Востока. Ведь мы — люди Востока.
— Ну не скажите. Вы будете почище всяких западников, — промурлыкал убаюкивающим тоном американец.
Японец был польщен:
— Благодарю вас. Хотелось бы этому верить, но в настоящее время все обстоит далеко не так. Судите сами. К примеру, наш фермер владеет склоном холма, который разбит на крошечные террасы. Ежегодно он обязан представить правительству отчет о размерах своего дохода и выплаченного налога. Не со всей площади холма, а с каждой террасы в отдельности. Полный отчет — стопка бумаги высотой в три дюйма, от которой нет прока, если не считать того, что она задает работу тысячам чиновников, занятых подсчетом доходов. И это управление государством?! Боже мой! Одно название. За последнее время число чиновников выросло раз в двадцать, но сами чиновники еще не управление. Где еще вы видели таких дураков? Возьмите наши правительственные учреждения — их съели чиновники. Придет день, уверяю вас, и мы обанкротимся.
Тут было для меня нечто новое, раньше я как-то упускал это из виду. Действительно, ведь там, где в гражданских учреждениях носят мундиры и сабли, неминуемо поощряется самый бездумный бюрократизм.
— Вам бы побывать в Индии, — сказал я, — убедились бы в том, что мы разделяем ваши трудности.
Услыхав это, джентльмен из департамента просвещения Японии подверг меня перекрестному допросу, интересуясь, как поставлено его ремесло в Индии, и за четверть часа выудил то немногое, что мне было известно о начальном и высшем образовании и значении титула «магистр филологии». Он знал, чего добивался, и отстал только тогда, когда зуб его любознательности добрался до голой кости моего невежества. Затем вперед выступил американец и принялся дергать за струну («Как обстоят дела в самой Америке?»), которая звучала в моих ушах уже не раз.
— Вся система прогнила сверху донизу, — сказал он, — гнилее и быть не может.
— Совершенно справедливо, — поддакнул человек из Луизианы, пыхнув трубкой.
— Нас называют республикой. Может быть, это и так. Однако я думаю иначе. Только у вас, в Британии, существует республика, которая стоит этого названия. Вы украсили государственный корабль позолоченной носовой фигурой. Но мне-το, как и всякому, кто задумывался над этим, хорошо известно: королева не стоит вам и половины того, во что нам обходится система истинной демократии. Что? Политическая жизнь в Америке? Да ее у нас вовсе нет! Мы заняты одним — распределением должностей среди членов партии, победившей на выборах. Вот и все. Мы мотаем друг другу душу из-за контрактов на трамваи, газ, дороги, то есть любой ерунды, которая может принести нечестно нажитый доллар. Это и называется политикой. В конгресс и сенат рвутся одни негодяи. Этот сенат так называемых самых свободных людей на земле практически состоит из рабов какой-нибудь монополии. Будь у меня достаточно денег, я купил бы сенат Соединенных Штатов, Орла и звездно-полосатое знамя, вместе взятые.
— И голоса ирландцев? — вставил кто-то, по-видимому из числа англичан.
Присутствующие американцы принялись хором поносить Ирландию и ее народ, какими те им представлялись. Каждый предварял «кары небесные», которые призывал на их головы, словами: «Я родился в Америке. Я — американец в нескольких поколениях». Наверно, нелегко жить в стране, где необходимо доказывать свою принадлежность к ней. Шум усилился, страсти разгорелись…
— Едва ли они верят тому, что болтают. Вы только послушайте этого парня, — ответил я.
— А вот я знаю (а я трижды объехал вокруг земли и жил почти во всех странах на Континенте), что не существует народа, который способен управлять самим собой.
— О Аллах! Услышать такое от американца!
— Да кому же еще знать, как не американцу? — прозвучала реплика.
— Невежды, а их большинство, признают только один довод — угрозу, угрозу смерти. У нас ведь как — стоит какому-нибудь прохвосту пересечь океан, и он немедленно получает равные с нами привилегии. Вот тут-то мы и совершаем ошибку. В знак благодарности они начинают валять дурака, и тогда приходится стрелять. Я был свидетелем того, как в Чикаго бросили бомбу в наших полицейских, и тех разнесло на куски. Я заметил знамена в процессии, откуда швыряли бомбы. Лозунги были написаны по-немецки. Это шли чужаки, и их пристрелили как собак. Я видел также бунты рабочих. Наша полиция прошла сквозь толпу, словно палец сквозь папиросную бумагу.