Синягин пропаще махнул рукой. Спросил:
— А тебя-то пошто проверяли?
— Заработки изучали. Говорю же, я мог выписывать себе чуть ли не по пятьсот тысяч, с надбавками. По закону! И никаких придирок. Но в моральном плане — сам понимаешь. Тиснули бы в газете, что главврач такой-сякой, миллионами гребет, — и нет ко мне у людей доверия. А я никогда не зарывался, врачи в больнице зарабатывают прилично, поэтому на конкурсах отбираю лучших. В глаза любой санитарке легко смотреть, а это, Иван, для меня счастье.
— Вот он у нас какой! — с гордостью произнесла Раиса Максимовна. — Потому и подкопаться под него не могут.
За разговорами о жизни как-то подзабыли о Синицыне, о выборах. Иван Максимович оказался очень исправным слушателем, чутко вникая в причуды провинциальной российской жизни. Но расстались все же на деловом тоне.
— В общем, господа Остапчуки, смотрите телевизор. Даст Бог, все пройдет по плану. А Синицыну скажите, чтоб не обижался, разъясните, почему я его до выборов в упор видеть не хочу. А с девятого сентября — с удовольствием! Изберут его губернатором, не изберут — без разницы. Чую, мы с ним сойдемся. Нам вместе держаться надо.
И местоимение «нам» прозвучало в устах Синягина расширительно, касалось не только его и Синицына, но некоего множества людей, объединенных общей мечтой.
По телевидению Синягин выступил накануне отлета, и именно так, как замышлял. В тот вечер телефоны Остапчуков не умолкали: прав был Иван Максимович — все всё поняли.
А через три дня Филиппа вызвали в обладминистрацию.
Вице-губернатор, курировавшая социальные вопросы, с первых слов дала понять, что главврача выдернули на ковер для сурового выговора. Он еще шел от дверей к приставному столу, как услышал:
— Ну что, Филипп Гордеевич, считаете, обхитрили общественность, использовав для агитации родственника?
Ухоженная, средних лет дама — «блеск и трепет», по Гоголю, — с килограммом опаловых ожерелий, модной прической и вялым бюстом не шелохнулась в начальственном кресле. Тирада, которую она произнесла вместо приветствия, явно была заготовлена, чтобы сразу подавить любые попытки оправдания со стороны провинившегося. Однако Остапчук был готов к неласковому приему.
— Добрый день, — сказал он, примостившись рядом с канцелярским аэродромом, за которым сидела «вице» и на котором красовался большой чернильный прибор а-ля малахит. В голове мелькнуло: «Натуральный малахит — на другом письменном столе, мы каждый день видим его по телевизору».
— Не такой уж он и добрый, — парировала вице-губернатор, перебирая бумаги. — Вот получен документ о том, что вы неправомерно использовали больничную газету.
— Знаю об этом. Нам вынесли предупреждение за публикацию непрофильной статьи о выдвижении кандидатом в губернаторы Георгия Синицына. Мы это учли и не намерены повторять ошибку. Но к самой статье претензий нет.
— Претензии есть к гражданской, более того, политической позиции главного врача. Нам известно, что с вашего ведома и дозволения среди пациентов распространяли листовки, прославляющие Синицына, а вы у него — доверенное лицо.
— Разве это противоречит закону? Агитация в ходе предвыборной кампании разрешена, а к листовкам у избиркома претензий нет.
Филипп не мог не понимать, что о телевыступлении Синягина доложено в Москву и кремлевские умники два дня мудровали над южноуральской ситуацией, а в итоге остановились на ужесточении прессинга Синицына. Без высокого прикрытия эта вертлявая дама не посмела бы вести себя как кусачая сучка. Но поскольку нарыть серьезный компромат на Георгия не удалось, решено сбить с ритма выборную кампанию опасного конкурента, который в сознании избирателей укоренился как кандидат от населения. В этом смысле он, Остапчук, — самая удобная мишень для удара по Синицыну. Движущая сила!
Между тем высокопоставленная дама, перед которой была поставлена задача охладить предвыборный пыл Остапчука, распалялась. Куда подевалось женское обаяние! Лицо исказилось угрожающе сдвинутыми бровями, жесткий голос, сжатый кулак правой руки — она постукивала им по столу в такт грозным упрекам.
— Вы превратили больницу в избирательный штаб одного из кандидатов. Речь идет о превышении служебных полномочий.
Нет, препираться было бессмысленно, оправдываться — тем более незачем, да и не за что. Такой грубый, бесцеремонный разнос Филиппу устраивали впервые. И кто? Женщина, чей муж был и обречен быть пациентом Остапчука. Господи, что делает с людьми жажда власти!