— Власыч, я, честно говоря, удивлен, что ты так верно вопрос ставишь. У меня на эту тему были кое с кем приватные беседы на Урале, у людей мнение полностью совпадает с твоим. Но... — Добычин взъерошил льняную шевелюру. — Я хитрый, допытывался у земляков, что должно, по их мнению, предпринять Садовое кольцо, чтобы реализовать свой замысел, если он и вправду вызревает. Ответы были разные по форме, но по сути сводились к одному: коли удастся дестабилизировать страну, это поможет прийти к власти наследникам Чубайса. Как дестабилизировать — иной вопрос, хотя и тут мнения совпадают: только через экономическое недомогание, всякие там навальные и прочая политическая шушера народу пофигу. А вот пустые холодильники... Кстати, холодильник уже сегодня победил телевизор, это общеизвестно. Я когда свел услышанное на Южном Урале воедино, когда извлек из него корень и учел прогностические горизонты... Власыч, картина очень сложная. Мы с тобой говорим, что группа прорыва не ахти какая. Но не исключено, у нее есть дальний политический интерес ослабить регионы, отстранить их от транзита власти экономическим упадком. Учитывает ли это президент?
Добычин, только что вернувшийся в столицу из российской глубинки, пребывал в состоянии глубокой тоски. Такую изнуряющую хандру нормальные мужики чаще всего глушат доброй пьянкой, но Сева, хотя и был вполне пригоден для крепкой выпивки со смачным закусоном — Донцов помнил питерский «саммит» на троих, — в сей раз облегчал душу исповедью. Он много говорил о катастрофическом падении управленческих навыков по причине низкого спроса за огрехи, возмущался:
— Это что же такое! Путин вторично прилетает в зону паводка, но не может сказать недотёпам-министрам: «Признаю вашу работу неудовлетворительной». Язык, что ли, не поворачивается их напрямую прижучить? Он говорит: «Не могу признать вашу работу удовлетворительной». Но такой оборот речи воспринимается как «Извините, но не могу...».
Потом пошел частить вразброс. Сперва перекинулся на обновительные потребности жизни, потом на ущербность распорядительного законодательства, далее на политический потенциал коррупции, на инфоманипуляции, говорил о необходимости провести широкий аудит экономических решений, вдруг вспомнил о знаменитой пятерке провинциальных братьев Орловых, славно трудившихся над воссозданием величия России. Донцов исправно кивал головой, но слушал невнимательно. В ушах звучали первые концептуальные аккорды Севиной исповеди, которые побуждали на многое взглянуть иными глазами.
В очередную незапланированную паузу из-за переноса важной встречи Власыч решил навестить родителей.
Он ездил в Малоярославец нечасто, но раза три в неделю обязательно звонил туда, а когда, по шутливому замечанию отца, прибывал собственной персоной, оставлял предкам достаточный запас купюр, чтобы не испытывали нужды в повседневной жизни, не перенапрягались в заботах о хлебе насущном. К счастью, несмотря на возраст, здоровье стариков не подводило, чему способствовал и неустанный садово-огородный тренинг. Обихоженная земля рожала щедро, много больше домашних потребностей, и мама очень огорчалась — до слезных обид, — что сын наотрез отказывается брать излишки. В итоге отец временами «запрягал» свою заслуженную, но ухоженную «копейку» и отвозил урожай в городской детсад.
О приезде Виктор известил накануне, когда выяснилось, что завтрашний день пройдет впустую. Выехал из Москвы ранним утром, рассчитывая вернуться вечером, и уже к одиннадцати часам был в Малоярославце. Но с удивлением обнаружил, что отца, который обожал беседы с многознающим сыном, варившимся в котле большой жизни, нет дома.
— День сегодня для пчелы лётный, Медовый Спас на носу, вот он к Ивану Семеновичу на пасеку и укатил, — объяснила мама. — Просил тебя позвонить, дорогу подскажет, чтобы ты к ним наведался. Очень ждет.
Отец рассказал дорогу — всего-то километров десять от города, — и Виктор по набитым проселкам через поля, луга и перелески отправился на лесную пасеку. Разыскал без особого труда, лишь единожды притормозил на развилке, и снова пришлось звонить отцу, чтобы не плутать. А когда прибыл на место, умилился чудесному уюту мягкой, неброской среднерусской природы.
Словно в сказке, на опушке небольшого березняка вдруг выросла перед ним избушка — нет, не на курьих ножках, да и не избушка вовсе, а сколоченный из досок односкатный летний домик маскировочной шпинатной окраски, под лесной цвет, с хозяйственной площадкой, на краю которой скучала отцовская «копейка», с аккуратной канавкой для ополосок, уходящей в кусты. Лесок просвечивал насквозь, за ним во все стороны шло луговое разнотравье с другими такими же перелесками. Идеальное раздолье для пчел.