Донцов-старший сидел за столом как бы притаившись — ни звука. На пасеке они с Иваном Семеновичем балаболили много и о разном. Но никогда Власу Тимофеевичу не доводилось присутствовать при таких серьезных беседах. Он гордился сыном, с которым «особый» генерал — резидент! — счел возможным и нужным поделиться своими мыслями, выношенными здесь, на пасеке. Между тем солнце, огибавшее перелесок с юга, давно повернуло к западу, тени заметно вытянулись.
Иван Семенович понял, что Донцову пора, — он вообще понимал, а возможно, чувствовал мыследвижения собеседника. Переключил регистр:
— До Москвы не близко, а солнце теперь уже рановато падает. Петр и Павел час убавил...
— А Илья Пророк два уволок, — подхватил отец.
— Ай-ай-ай! — спохватился Иван Семенович. — За разговорами чайку с чабрецом не отпробовали. Но мы вас, Виктор Власович, без медка свежайшего не отпустим. Влас Тимофеевич, где-то у нас была трехлитровая банка...
Началась старческая суета. Отец и «особый» генерал, снова превратившийся в простого мужичка в киржачах, ушли за домик, на хозяйственную площадку, где под покатым шиферным навесом хранились нехитрые пасечные принадлежности.
Донцов остался один. Было тихо, лишь маленькая беспородная зинька посвистывала, прячась среди ветвей. Сквозь прозрачный листвяный лесок он смотрел на уходящие к горизонту луга с разбросанными по ним редкими островками леса. «В детстве в этих местах перелесков не было, зато среди чистого поля почему-то поднимались кое-где одинокие березы. Они удивляли, и отец объяснил: здесь шли бои, в воронках от снарядов скапливалась влага, там и прорастало летучее березовое семя. За десятилетия послевоенные березы дали приплод, их обступила молодая поросль». Донцов оглядел перелесок, и глаз сразу наткнулся на мощное дерево, вокруг которого и плясал веселенький пасечный березнячок. Подумал: «Когда-то в этих местах зашумят могучие леса». И тут же: «Если раньше срока не распашут!»
Растревоженные серьезным разговором мысли перекинулись на собственную судьбу. Жизнь берет свое, вот и он пустил корни, все вроде бы идет путем, новая донцовская поросль уже пошла в рост, и нет сомнений в продолжении рода.
Если не распашут!
20
Бутылка отменного коньяка Григорию Цветкову не только улыбнулась, но и волею случая ему лично пришлось приложить руку к погублению Поворотихи. Через три недели после памятного разговора с Донцовым, помнится в обед, ему в панике позвонил Вася Красных. Заполошно кричал:
— Гришка! На алексинском въезде колонна КамАЗов с гравием! Десять штук!
Цветков бросил остывать щи; прихрамывая на левую ногу, когда-то задетую раскаленным стальным удавом, извивавшимся на вальцовочном столе «Серпа и молота», вприпрыжку побежал в конец села и увидел жуткую картину. Перед знаком «Поворотиха» на обочине выстроились в затылок друг другу огромные грузовики, с верхом груженные крупным гравием. Подумал: «Сволочи! Даже брезентом кузова не прикрыли, плюют на правила. Ащеулы!» Хвост ядовитой змеи терялся за ближним изгибом трассы, а в голове колонны стоял уазовский «Патриот», около которого топтался усатый мужик в фирменном комбинезоне, с коричневой папкой под мышкой.
Сообразив, что это главняк, Григорий с легким матерком накинулся на него:
— Кто таков? Куда груз везете?
— А вы кто будете? — с усмешкой, но спокойно, доброжелательно ответил усач. — Любитель безобразных слов?
— Обчественность! Хотим знать, зачем в село гравий везете.
— А вы почем знаете, что в село? — усмехнулся мужик.
— Мы всё знаем! Давай документы.
— Ну, первому встречному-поперечному я документы показывать не обязан. — Он нажал на букву «У». — А если проводите в сельскую администрацию, там вместе и поглядим. — Тряхнул коричневой папкой. — Садитесь. — И распахнул заднюю дверь.
Обескураженный, Цветков забрался в машину, главняк сел рядом с водителем, предварительно подав какой-то знак шоферу первого КамАЗа, и они двинулись. Усатый, перейдя на «ты», незлобно ворчал: