— Власыч, он в благодарность, мол, что я его на свою скамейку пустил, спьяну сболтнул, будто скоро наш дом подожгут. Жалко, мол, хороший я, видать, старик, да делать нечего — приказ вышел. Я молчу, чего с пьяным тары-бары разводить, а он лопочет, мол, заплатят за поджог знатно. Я молчу. Ну, он посидел, посидел, потом встал, на ногах держится еле-еле, и говорит: жди, старик, когда красный петух клюнет. И дальше поплелся кренделя выписывать. Вот такая была, Власыч, третьего дня история. Здесь, на этом самом месте. Думаю, ах ты, вяземская коврижка, какое «спасибо» сказал! Дурь пьяная! В Поворотихе от пожаров давно отвыкли. Да и нас-то за что?
У Донцова в груди прыгнул зайчик. Но не выдал тревогу, равнодушно спросил:
— А чего он еще там лопотал?
— Ну говорю же, про деньги, что куш обломится. Я и не вслушивался. Фамилию какую-то называл.
— А что за фамилия?
— Власыч, хоть убей, не помню. Подлая какая-то фамилия.
«Подлая фамилия! — взрывом полыхнуло в голове Донцова. — Неужели Подлевский?» Не показывая ужаса, какой охватил его, снова спокойно уточнил:
— Может, Подлевский?
— Во-во, она самая. Он, мол, заплатит.
Донцов умолк. Едва Дед заговорил о поджоге, в душе шевельнулось подозрение. Но теперь он знает наверняка: Подлевский готовит страшное злодейство. «Вера и Ярик, вот что задумал». В сознании бушевал ураган эмоций, и первое, что пришло на ум, — немедля увезти жену и сына, сейчас же! Разбудить, посадить в машину и умчаться. Но как в Поворотихе оказался Подлевский? Как ему удалось вычислить Веру и Ярика? Жутких вопросов было слишком много, и эти сложности требовали от Донцова не поддаваться первым бурным эмоциям. Жизненный опыт настойчиво звал сперва осмыслить их и только потом действовать — неторопливо, но безостановочно, как учили на Раменском заводе, где чтили космические заповеди. Однако стресс был таким сильным, что в сей миг рассуждать Виктор не мог. В мозгу сверлило одно: Вере и Ярику грозит ужасная опасность.
Впрочем, где-то на краю сознания тревожно мигала другая красная лампочка, назначение которой было неясным. Мелькнула в памяти картинка давних лет: после какого-то сабантуя он подвозил домой в стельку пьяного приятеля, профессионального пилота, который заснул на заднем сиденье. И вдруг услышал за спиной: «Власыч, мигает, мигает...» Мигала лампочка опустевшего бензобака, в доску пьяный летчик не мог понять этого, но мигающая красная лампочка прорвалась сквозь пьяный полусон, выдав сигнал опасности, — как в кабине самолета. То, что сейчас происходило с Донцовым, напоминало ту ситуацию: он не знал, что именно его тревожит помимо угрозы пожара, но это «что-то», несомненно, присутствовало.
— Да-а, противная история, — безразлично сказал он Деду, глянул на часы и слегка выругался: — Черт возьми, совсем позабыл, что должен кое-кому позвонить. Подожди минуту, Дед.
Достал из кармана брюк мобильник, набрал нужный номер, но в ту же секунду в другом кармане заверещал второй телефон.
— Что такое! — Опять чертыхнулся, вытащил мобильник. — Слушаю... А-а, Владимир Васильич! Добрый вечер. — Поднялся, отошел на несколько шагов от скамейки. — Так... Так... В девять утра? Да ведь завтра суббота. Улетает?.. Но если в общих чертах, какие вопросы?.. Ладно подъеду к девяти часам... До свидания.
Тяжело опустился на скамейку.
— Вот она, наша бизнес-жизнь. Завтра в девять утра мне назначили очень важную встречу. Придется выезжать часов в пять, на рассвете. Ох, до чего ж не люблю спозаранки! — Помолчал, что-то прикидывая. — Вот что, Дед, а рвану-ка я в Москву сейчас, добро, что не пил. Скажи Вере, меня срочно вызвали в Москву. Вернусь завтра же, к полудню. Понял? Тогда твою историю и обговорим. Но Вере про нее — ни звука.
Через пятнадцать минут Донцов был на трассе.
Услышав от Деда о Подлевском, он растерялся, не знал, что делать, однако и сидеть сложа руки, просто ждать не мог. Бессонница была гарантирована, а она высасывает энергию, не приносит ничего, кроме мутной головы. Ему позарез нужны темп, движение. Только действие способно вернуть хладнокровие, способность мыслить здраво. К тому же эта красная мигающая лампочка в сознании, сигнализирующая о скрытой опасности... Он понял, что не вправе терять ни единой минуты, и решение пришло интуитивно. Никто его в Москву не вызывал — он сам с одного мобильника позвонил на другой и разыграл перед Дедом фиктивный телефонный разговор.
Теперь, на трассе, он постепенно приходил в себя. Первое, что сделал, — сбросил скорость, потому что, выехав из Поворотихи, вдавил педаль газа в пол. Затем занялся той мигающей тревожной лампочкой, которая мешала думать и должна была объяснить, почему он гонит в Москву один, не увозит из Поворотихи жену и сына. Слегка успокоившись, принялся обдумывать происходящее в целом — более широкую картину, которую обозначил как новую жизненную ситуацию. И сквозь драматизм текущего момента начало пробиваться нечто самое важное: элементарное бегство из Поворотихи не решит проблему, но может наполнить жизнь нескончаемой сосущей тревогой. Вот почему он без обдумываний и сортировки вариантов, «автоматически» принял решение мчаться в Москву, чтобы подвергнуть все тщательному анализу. Ну конечно, если Подлевский задумал страшное злодеяние, он будет маниакально добиваться своей цели, изыскивая иные пути. Фиаско в Поворотихе только разъярит его. По жизни это означает, что в Москве каждая прогулка Веры с Яриком превратится в кошмарное ожидание трагедии. Нанять телохранителя? Но могут натравить бойцовскую собаку, отравить пищу. Воображение рисовало самые изощренные злокозни, на какие способен Подлевский, решившийся на поджог. Жизнь под игом возможного злодейства... Невыносимо!