Но как здесь оказался Подлевский? В сей момент этот вопрос не был главным — просто интригующим. Однако попытки ответить на него сразу же разбились о глухую стену абсолютного непонимания. «Да черт с ним! Потом разберемся», — подумал Донцов, принял случившееся за данность и полностью сосредоточился на основной задаче: как уберечься от преследований этого маньяка?
Он перебирал в уме различные способы, даже типы предосторожностей, один за другим отбрасывая фантастические, нелепые варианты. Пока в мозгу случайно не промелькнуло слово, которое он когда-то использовал совсем по другому поводу. И одним своим «явлением» оно сразу ответило на главный вопрос: как избежать любой угрозы, исходящей от параноика, зацикленного на мщении? Слово было не русским, но несло в себе именно тот смысл, которого доискивался Донцов. Стеллз! Технология «стеллз», делающая самолеты невидимками. И значит... Вера и Ярик должны исчезнуть с радаров Подлевского.
Да, самое главное — верно сформулировать задачу. Тогда методы ее решения отыщутся сами собой. И уже через минуту Донцов знал, что надо делать, — полная, исчерпывающая ясность! Осталось лишь отшлифовать детали. И почти до Москвы он шаг за шагом продумывал ответ Подлевскому: сначала дела, которые предстоят в городе утром, потом завтрашние действия в Поворотихе, ситуация с поджогом, а далее... Он скрупулезно обсудил сам с собой и то, что должно быть далее. На освещенной первоклассной Симферопольской трассе с ограничением скорости 110 километров Донцов гнал не более ста. Теперь спешить некуда, и он несколько раз прокрутил в голове последовательность своих действий.
Но когда вызубрил их и облегченно вздохнул, мысли неожиданно перекинулись на смежную, особо важную тему. Она тоже с лихвой обозначалась одним словом, вернее, одной фамилией — Подлевский.
Этот человек вторично встал на пути Донцова и опять создал драматические обстоятельства. Они всерьез общались лишь однажды — на юбилее Катерины, однако в тот раз очень хорошо поняли друг друга. Отбросив глубокую личную неприязнь к этому лощеному франту, который сперва пытался варварски отжать у Богодуховых квартиру, а теперь посягнул на жизнь Веры и Ярика, Донцов силился понять, что могло толкнуть Подлевского на чудовищный замысел поджога. Как бы ни были сильны взаимные антипатии, даже чувство ненависти не способно подвигнуть человека к заказному убийству. В таких черных делах правят не эмоции, а интересы. Но конфликта личных интересов между ними нет. Быстротечная схватка за Веру, во-первых, тоже из разряда эмоций, а во-вторых, Подлевский не из людей, одержимых страстями; похоже, ему нужна была не Вера, а ее квартира. Да, Донцов причастен к срыву той аферы, но доподлинно это Подлевскому неизвестно. И в отместку стать заказчиком убийства? Он слишком холоден для этого, к тому же заговор — дело хлопотное и опасное. Ради чего рисковать?
Донцов всегда тяготел к оценке не фактов, а явлений, его умозрения давно обрели пророссийскую ясность, сквозь их призму он глядел на окружающие его деловой мир и нравственную среду. Политика его не интересовала, ибо сводилась к выбору, вбитому в сознание еще в школьные годы, выпавшие на смену эпох, — социализм или капитализм? Став бизнесменом, он превратился в идейного рыночника и на этом, как шутил раньше, «свел счеты с политикой».
Но после думской «стажировки», после знакомства с Синягиным и профессором из «Курчатника» он осознал свое политическое невежество. Выяснилось, что и бизнес, и мораль, а значит, судьбы России слишком сильно зависят от политики. Особенно поразил пример Синягина, отчаянно дравшегося за проект, очень важный для страны. И люди, тормозившие проект, вынудившие через «заднюю калиточку» пробивать его аж через президента, — они возвели неприятие российского возрождения в принцип, что неизбежно выливается в борьбу за власть. Пример Синягина показал Донцову, как экономические проблемы сами собой превращаются в политические. А если учесть, что впереди транзит власти и на кону судьба послепутинской России... «Да-а, далеко я уехал от Подлевского», — поймал себя Донцов. Но в то же время чувствовал, что где-то здесь и таится разгадка. Вспомнилось: когда ухаживал за Верой, именно идейная несовместимость с Подлевским тревожила его, за личным поединком угадывалось разнопонимание российских интересов, столкновение полярных сил. Вера, как бы олицетворяющая для Виктора образ России, — кстати, она и сейчас нередко носит одежду в гамме российского флага, — безоговорочно выбрала его, Донцова, а он сумел отстоять от раздела ее квартиру. Эти воспоминания невольно тяготели к символике.