В тот раз Подлевский надолго исчез. И вот неизвестно каким образом возник снова, уже в ином обличье, готовым на все, на любое злодейство. «Но он не мстит мне лично, — рассуждал Донцов, сидя за рулем своего “кубика”, — он для меня образ конкурентной силы, но и я перед ним предстаю в таком же качестве». Однако времена переменились, обстановка перед транзитом власти быстро усложняется. Синягин ясно объяснил, что судьба России будет зависеть от того, какая из полярных сил возьмет верх.
Подумал: «Снова уехал от Подлевского». Но опять явилась простая мысль: «Нет, не уехал, для него я символизирую идеалы, которые противоречат его жизненным установкам, он ненавидит меня именно в этой ипостаси. А борьба за будущую власть выходит на финишную прямую, и он ментально готов любой ценой нанести мне непоправимый ущерб, напрочь выбить из игры. И выплеснул свои настроения, когда выследил Веру с Яриком... Нет, скорее всего, это получилось случайно, ситуация в Поворотихе подвернулась волею судеб. Но какое это имеет значение? В любом случае, как теперь говорят, ничего личного. Угроза поджога — тоже символ нарастающего накала политических страстей. В капле воды отражается весь мир...»
Но едва разобрался с Подлевским, потревожила другая мысль, хотя уже не первого ряда. Что это за пьяница, который проболтался Деду о поджоге? Его откровенность непонятна сама по себе, а уж про Подлевского... Именно упоминание этой фамилии превращает пьяный бред в абсолютно достоверную инфу. Нет, тут что-то не так. Это больше похоже на предупреждение. Но кто мог знать о заговоре Подлевского и кому выгодно предупредить его, Донцова? Этот вопрос Виктор тоже был не в состоянии обдумать даже предположительно, однако утвердился во мнении, что в этом мире существуют тайные силы, противостоящие Подлевскому.
Впрочем, уже на пустынных полуночных московских улицах, подъезжая к дому, он дополнил свой вывод: «А может быть, этим силам выгодно подловить Подлевского, скомпрометировать его на грязных делах? Понятно, здесь тоже ничего личного».
Машину Донцов оставил у подъезда, благо есть резидентное разрешение, а поднявшись в квартиру, поставил будильник на девять часов и завалился спать.
Он твердо знал, с чего начнет утро, чем завтра займется в Поворотихе и когда эвакуирует оттуда Веру с Яриком.
У самой Поворотихи Донцов сбросил скорость до двадцати километров и принялся внимательно осматривать обочины. Углядев что-то, прибавил газу и уже через три минуты подъехал к дому Богодуховых. Вера, как всегда, была счастлива, он, как всегда, поднял Ярика на вытянутые руки, и жизнь покатилась по привычному руслу: Антонина прежде всего усадила его за обеденный стол.
Виктор строго держался своего графика. Утром сделал важный звонок. Потом достал с широких антресолей два больших чемодана. Из одного вытряхнул в угол прихожей кучу ношеной обуви — из моды вышла, а выбросить жалко, — из другого аккуратно вытащил кипы свежего постельного белья — богодуховское приданое — и сложил его на диване в своем кабинете. Бросив пустые чемоданы в багажник, заскочил в магазин за сиденьем безопасности для Ярика, а по пути в Поворотиху, хотя и пришлось дать солидный крюк, решил еще один важный вопрос, не терпящий отлагательства. Здесь, в Поворотихе, ему предстоял серьезный разговор с женой, который, впрочем, не слишком беспокоил Донцова. Гораздо более сложным представлялось ему объяснение с Дедом.
После обеда они с Верой удобно устроились на табуретных подушках в маленькой самодельной садовой беседке, и Виктор, ласково попросив жену не перебивать его вопросами, а задать их, когда он закончит свой «доклад», пересказал все, что узнал от Деда. Вера в волнении часто перекладывала Ярика с руки на руку, но держалась стойко, на что и рассчитывал Донцов. Выслушав мужа без паники, испуганных «ахов» и немых слез, она со спокойствием, которое давалось ей нелегко, сказала: