В Поворотихе Донцова ждали домашние разносолы и крестьянские щи с мясом — Богодуховы, слава богу, не бедствовали: по доброй воле сославшие себя в Сибирь дети звонили, писали письма, слали фотки внуков и переводы. Дед, обедавший с Виктором, объяснял:
— Я твоего задания не понял. Вера сказала, надо ему гулять по лесу и думать. Ну, гуляй, в наших лесах, особенно по опушкам, тропок немерено, народ ходит туда-сюда, шевелится, у всех дела. Но имей в виду, Власыч: тебя здесь ждут. Как говорится, тетя Хая, вам посылка из Шанхая. Я Цветкову сказал, что ты объявишься, он аж взвился. Говорит, в тот же вечер буду, есть жгучие вопросы. А еще я позвал Ивана Михалыча Гостева — интереснейший человек, бывший учитель истории, энциклопедия. Уже на возрасте, а голова — что твой компьютер! Он в селе традицию завел: ставил в саду самовар на сосновых шишках, и собиралась у него под яблонями наша интеллигенция: врач, завклубом, директор школы, колхозный счетовод. Я мимо шел, всегда завидовал. Но кто я таков? Всю жизнь в сельпо, куда мне со свиным рылом в калашный ряд!
— Щи остынут, хватит балабонить, — заворчала Антонина. — Как начнет хфилософствовать, не остановишь.
— Погоди ты, — отмахнулся Дед. — Щи жирные нескоро стынут... А у Ивана Михалыча архив ценнейший, кипы бумаг до потолка набухли. Все газеты, какие администрация выписывает, потом ему отдают. И он все радио слушает, их же теперь уйма, станций. В телевизоре-то сплошь надрыв и дикий ор. Шпектакль! Про тебя ему Цветков сказал, он и говорит: как приедет, я, задрав штаны, прибегу. Короче, вечером у нас гости. Но — ни капли! Сухой разговор о делах.
— Каких еще делах? — удивился Донцов.
— Государственных! А каких же? Хотим знать, что за кадриль власть танцует. Гостев говорит: неразбериха в государстве пошла. Никто не знает, куда идем, чего хотим. В управлении прорехи. А ты думал, у нас глухое старческое время? Нет, Власыч, это ваши столичные наветы. Ты городской, не знаешь, что куры на дворе камушки глотают для пищеварения. Вот и нам охота наглотаться твоих мыслей, — ударил на букву «е», — чтобы лучше башка варила.
К вечеру Антонина испекла фирменный пирог, щедро начиненный малиновым вареньем, и мужчины уселись чаёвничать, сетуя на скачущую через ноль погоду-пилу и ломоту в костях, а на деле приглядываясь друг к другу.
Донцов с интересом рассматривал Ивана Михалыча, густой седой растительностью на лице походившего на знаменитого академика Павлова, — возможно, он нарочно косил под него, используя типажное сходство. С такой внешностью Гостев, конечно, был здешней знаменитостью. Склад его речи был спокойным, внятным, голос четкий, учительский, говорил он интеллигентно, правильным русским языком, почти без иностранщины. И терпеливо ждал, когда пойдут серьезные разговоры. Зато Григорий Цветков рвался в бой и первым нарушил плавное течение беседы:
— Ладно, чай не замерзнет, кулебяка малиновая не застынет. Власыч, ты деятель столичный, в Думе толкаешься, больше нас, деревенских, уразумеешь. У меня к тебе мульон вопросов. Но человек я простого звания, и вопросики простые. — Хитро улыбнулся. и с подвохом: — Скажи, зачем эту ахинею с названиями аэропортов затеяли?
Дед от неожиданности выразительно кашлянул в кулак, а Гостев поправил:
— Не такой уж простой вопросик, Григорий Андреевич. С подтекстом.
Донцов заранее изготовился к отведенной ему роли и сразу расставил точки над «i».
— Мужики, я бизнесмен, не политик, хотя московские расклады понимаю. Но пресс-конференцию затевать незачем. Вам меня интересно послушать, а я страсть как хочу вас услышать. Давай на общий разговор выходить. А что до ахинеи с аэропортами, то имею свое личное мнение.
— Ну, ну! — подстегнул Цветков. — В народе Шереметьево уже Шерепушкиным назвали.
— А чего тут гадать? Чепухой, забавами пустыми отвлекают людей от болезненных житейских проблем. Телевидение Украиной перекармливает, лучших бабушек России ищет. Чего только не придумывают, чтоб народ всерьез о своей жизни не задумался.
— И я так считаю, — кивнул Гостев. — Топор под компас подкладывают, чтобы не поняли: корабль незаметно изменил курс.
«Ого! Этот учитель истории человек и впрямь глубокий, настоящий русский грамотей. Мощное сравнение дал, в самую точку, — подумал Донцов. — Лучше бы его послушать, чем самому соловьем петь». И сразу кинул ему мяч: