Донцов молча глядел на Вову, не зная, что сказать. Мысли путались. Его обуревали не благодарность и прочие чувства, положенные будоражить человека в таких случаях, а все те же думы о том, что у Бога всего много, но Он свои милости посылает в самый-самый нужный час, и надо терпеливо ждать, не изменяя самому себе. Вдруг осенило: «Неспроста мать всегда и до сих пор причитает: без терпенья нет спасенья». Наконец сказал:
— Спасибо, Вова. Ну никак не думал, что помощь придет — у нас разговор откровенный, мне помощь сейчас позарез нужна, заказов нет, бизнес сыпется — именно от тебя. Опять ты нам с Верой подарок делаешь, она ведь, считай, на сносях.
— На сносях! Поздравляю, Виктор Власыч, от души.
— Погоди, погоди, рано. Вот разродится, тогда... Значит, завтра встреча? Где?
— Все не так просто, Виктор Власыч. В последнее время учуяли мы сопротивление. Какой госзаказ, не знаю, в технике не понимаю, но вопрос в том, что надо важную оборонную технологию приспособить к гражданке. Срочно. Очень! Другие заводы уже ждут, оборонщики тоже, у них военные контракты на исходе.
— А ты, смотрю, основательно в тему въехал.
— Так все время на совещаниях торчу, велено за партнерами приглядывать: кто, чего, как. Потому — подальше от греха — и переговоры с вами Иван Максимыч наметил в московской резиденции. Там у меня все под контролем, чужие в апартаменты не вхожи, спецаппаратурой их чистим регулярно, прослушка исключена. Мне сдается, вы общий язык найдете. И по станкам, и вообще.
— Та-ак... Значит, это дело ко мне. А в Поворотиху чего навострился?
— Да как же, Виктор Власыч! Завод-то синягинский — вот он, на Оке. Раньше там запорную арматуру делали. Показали прежние изделия — рехнуться! Шар стальной диаметром метра два, а в нем другой, без зазора, и поворачивается. В обоих дыры. Если дыры совместить — напор полный, если чуть сдвинуть — меньше. А совсем их разведут — всё, шаровая задвижка закрыта намертво. Как эти фокусы умудрялись делать? Шар в шаре! Да таких размеров! Но в перестройку заводу велели конвейеры для птицефабрик клепать, он и заглох. Синягин его по дешевке взял, делает там что-то. А под госзаказ новый цех поднял.
— А Поворотиха? Поворотиха при чем?
— О! Новому цеху газ нужен. Ну и поведут здесь отвод от магистрали.
— Где «здесь»?
— Через Поворотиху.
— Как через Поворотиху?
— Толком сказать не могу, но тут собака и зарыта. С отводом сложности. Мне Иван Максимыч велел сюда съездить, посмотреть. Глядишь, и вы подскажете.
Донцов снова молча смотрел на Вову, на сей раз — ошалело. Как странно и жутко все завязывается в тугой узел. Не светил бы ему заказ на станки, он с возмущением отринул бы замысел газопровода высокого давления, который разворошит, а то и прикончит старинное село. Но возник личный интерес, и где-то на краю сознания замаячил страшный выбор: чем жертвовать — бизнесом или Поворотихой? Вот они, изощренные до извращенности неустроенности жизни.
— Об этом газопроводе здесь никто не знает.
— Пока! Драка-то кабинетная. Споткнулись там, где не ждали. Газопровод пойдет по самому краю, я по карте смотрел, около леса. Но и строения попадут в зону отчуждения, землю под госнужды выкупят. Обычное вроде дело, а тут — тупик. Какой-то утюг упрямится, подпись не ставит, видать, не докаял его поп. Синягин говорит, не прыщ из начальства, а пешка, клерк, но наверняка с тайным аккомпаниатором. Думаю, все же просто взятку хочет. Все сейчас заняты выживанием.
— Уф! — тяжело выдохнул Донцов. — Голова кругом идет. Не-ет, в этом деле надо разбираться основательно. Вишь, как все сплелось. — Как бы для себя добавил: — Десятью примерь, однова отрежь.
— Виктор Власыч, а где лесной конец? Понять надо, что к чему.
— Поворотиха одной улицей стоит. А у леса, где овраг в сторону уходит, там тупички да закоулки, по-старому — сиротский ряд. Когда-то сироты, вековухи, старичье одинокое в халупах селились. Теперь дома покрепче, но много, теснота. Прямо езжай, не минуешь.