— Аркадий Подлевский.
— Окончательный ответ дам через пару дней. — Немченков взглянул на часы. — Та-ак, мне самое время двигаться в кабинет. Я позвоню.
Валентин имел возможность на несколько минут опаздывать и, кивком распрощавшись с Георгием Алексеевичем, продолжил прогулку, подводя итог «ходу конем». Все сделано в лучшем виде, безукоризненно. Винтроп наверняка надавит на Подлевского лично, а уж на баксы даст добро наверняка. Для них кейс, набитый долларами, — макулатура, сто тысяч не деньги, тем более адресные. А он, Суховей, и впрямь одним махом всех побивахом. Все будут довольны: и Винтроп, и Немченков, а уж Подлевский и вовсе счастлив. Надо, кстати, ему объяснить, что идея привлечь Аркадия принадлежит Винтропу, который рассчитывал просто дать указание. Но он, Суховей, настоял, чтобы заплатить не меньше ста тысяч. Мало ли какие могут возникнуть дополнительные расходы? Подлевский будет носом землю рыть, чтобы не оплошать. Аки вол, под ярмо впряжется, весь протестник поднимет. В общем, первая часть задачи, если держаться Глашкиной логики, решена успешно. Да, надо так настроить Подлевского, чтобы Поворотиха пригрозила чуть ли не бунтом, да с колокольным перезвоном. Чтоб пообещала Синягину палату номер шесть на гастролях.
Настроение было отличное: это неудача — кислый квас, а удача-то — забористая брага!
10
Чтобы не обременять сильно отяжелевшую дочь кухонными хлопотами, Катерина спозаранку приготовила большую плошку салата, вкусом и видом отдаленно напоминавшего оливье, эмалированный поддон заполнила говяжьими котлетками, картошки отварила и увенчала тещин паек двумя литровыми бутылями компота из сухофруктов.
С этой поклажей Виктор и привез Веру домой.
Ночью он почти не спал, из Поворотихи выехал в семь утра, и самочувствие было отвратительным. А впереди — важнейшая встреча, от которой, не исключено, зависит выживание его бизнеса. По возрасту он способен выдерживать такие нагрузки при наличии душевного спокойствия. Но спокойствия как раз и не было. Донцов понимал, что заказ на станки и драма Поворотихи никак между собой не связаны — найдет он общий язык с этим Синягиным или не найдет. Но сердцу не прикажешь, настроение — никуда, и, по личному опыту, это предвещало двойную неудачу. Удача-то любит кураж.
Он кратко пересказал Вере суть происходящего, отчего она тоже пришла в уныние, и горько пошутил:
— Знаешь, какую последнюю команду раньше давал капитан судна, шедшего ко дну?
— Какую?
— Спасайся кто может!
— Да ну тебя!
— А моя команда такая: чем маяться, вздремну-ка я пару часиков. Разбудишь ровно в два тридцать. Перекушу, и как раз Вова подъедет.
Эта мысль явилась вдруг, внезапно, минуту назад он и думать не думал об отдыхе; у моторного, вечно занятого сорокалетнего бизнесмена не было привычки к дневному сну. Но тут сработал фамильный инстинкт.
Этому способу избавиться от невеселых дум в детстве учил его дед, вспоминавший, что на фронте самыми страшными были последние часы перед атакой. Это жуткое ожидание некоторых доводило до внутренней истерики, руки тряслись — потому и давали боевые сто грамм. А он, Василий Донцов, умудрялся пристраиваться на дне траншеи и... спал, проваливаясь в сладкие сны о послепобедном будущем.
— Знаешь, Витек, — объяснял он внуку, — на войне эти тягостные часы, когда люди нутром ощущают, что их смерть караулит, они были самые тяжелые. В деле, в бою не страшно, о смерти думать некогда, только поворачивайся. А вот ждать красной ракеты мучительно. И самые жуткие часы я убивал сном. Это наше, донцовское.
Та дедова заповедь всегда жила в душе Виктора, иногда он даже сказывал о ней застольным приятелям, когда после нескольких рюмок начинался балагурный трёп и каждый вспоминал о чем-то своем. Но судьба поворачивалась так, что по жизни Донцову ни разу не доводилось «ждать красной ракеты на передовой», в нелегкие времена он вечно был в деле, в действии. «Но сейчас, — подумал он, — в самый раз!»
Вера бережно укрыла его теплым, но нежарким пледом шотландской раскраски, в который сама куталась последние месяцы, и Виктор на удивление быстро отключился от тяжких дум, погрузившись в сон.
А сон был странный, многосерийный. И главное, в конце каждой серии Донцов обязан отгадывать, зачем явились ему эти люди, события, воспоминания, и следующую серию сна пускали только тогда, когда брезжила разгадка. А началось все почему-то с видения Варлама Шаламова, изнуренного каторгой, — он стоял у стены, освещенный солнцем, но не отбрасывал тени. С какой стати явился Шаламов? Донцов много слышал о нем, хотя читал мало; так зачем, зачем же здесь знаменитый сиделец с трагической судьбой, эта юдоль скорби? Вопрос терзал Донцова, ибо что-то подсказывало: не по литературным или лагерным делам ворвался в его сон этот бесплотный образ. Не покидало ощущение, что за Шаламовым сокрыта некая тайна, и после долгих гаданий он все-таки уразумел, в чем дело: Варлам Шаламов — сын священника. И сразу пошла другая серия сновидений: приходский священник был слепым, и сказано о нем, что нравственным оком он видит больше, чем зрячий. Ну и что? Снова загадка, снова тайна. Зачем явился слепой духовидец? Но вдруг, словно сокровенное знание, всплыло: он же был обновленцем! И тут же очередная серия сновидений, подтверждающая верный ответ. О нравственном зрении священника Шаламова говорил митрополит Введенский, глава обновленческой церкви, который прославился публичными диспутами с Луначарским и в ответ на его утверждение, что человек произошел от обезьяны, сказал: вы своих родственников лучше знаете. На фортепьяно митрополит Александр Введенский играл замечательно, профессионально. Зачем все это?.. Но неожиданно с калейдоскопом воспоминаний в сон ворвалась Галина Дмитриевна Крестовская, там, в Поворотихе, в доме Богодуховых. Она была знакома с дочерью Введенского Ольгой Александровной, которая жила неподалеку, на другом берегу Оки, в калужской Тарусе. Да вот беда, прошлой зимой курила в постели и уснула, не загасив сигарету. С трудом отстояли дом от пожара, но Ольгу Александровну взяли в больницу, потом приютили соседи, а осенью она умерла. И еще, сказывала Крестовская, обновленческий митрополит проповедовал женатый епископат, сам был трижды женат, Ольга — дочь от последнего брака. Вспомнила по сему поводу преподобного Антония Великого: «Настанут времена, когда девять больных придут к здоровому и скажут: ты болен, потому что ты не такой, как мы». И что? К чему все это?.. Снова вопросы, вопросы. Чего ради явился с молебнами и хвалебнами обновленческий митрополит Введенский? Донцов уверовал, что эти загадки в конце каждой серии ведут к главной тайне, которую он обязан раскрыть. Но когда из одной жизни, Введенского, перешел в другую, тогда сновидения и пустили для него новую серию — о патриархе Сергии, который сперва тоже был среди обновленцев, но покаялся перед Тихоном, а позднее встал во главе патриаршей церкви. В войну раньше Сталина обратился к православным с призывом защищать богоспасаемое Отечество от супостата. Был и на знаменитой ночной встрече митрополитов со Сталиным, изложил ему, что священство численно умалилось, подразумевая репрессии. Сталин сделал вид, будто не понял, пошутил: вот вы готовите-готовите священников, а всё не хватает. Но Сергий сказал достойно: «Мы священников готовим, а они становятся Маршалами Советского Союза». Сталин оценил умный ответ, понял, о ком речь, и престарелого Сергия проводил, поддерживая под руку. Потом Донцов как бы слушал проповедь Сергия в Елохове о надматериальных благах, о вечных и вещных ценностях, пока не потревожил прежний вопрос: а чего это я Сергия узрел? ведь тоже не случайно, опять загадка. Внутренний голос подсказывал, что он приближается к главной тайне, к которой ведет эта единая цепь сновидений. И сразу пошла новая история: патриарх Сергий и обновленческий митрополит Введенский, олицетворявшие духовное противостояние, с началом войны едут в резервную столицу Куйбышев, то бишь в Самару, в одном вагоне! И тут — словно откровение: церковь русская стояла перед обновленческим расколом! Обновленцев власть признала, хуже того — их охотно, с радостью признал Вселенский, Константинопольский патриархат, всегда готовый апостийно разъять русское православие, убавить церковное значение Москвы. Тут перед Донцовым в упор и встала тайна, к которой он шел через многосерийные сновидения, начавшиеся с видения Варлама Шаламова и связанные одной нитью. В России вечно борются две полярные силы — добро и зло, в разные эпохи принимая различные формы, несущие отпечаток времени, — такова российская историческая судьба. Но кто всегда на стороне добра? Чье слово пусть не сразу, но в итоге становится решающим? Нет, неспроста привиделось красиво упакованное обновленчество, предвестие последних времен, горячо поддержанное Константинопольским патриархатом. Вопреки зарубежным чаяниям, оно тихо умерло само собой, испустив раскольничий дух. Зараженные обновленчеством приходы, внемля побуждению низового актива, самочинно, без принуждений и понуканий, начали возвращаться в лоно патриаршей Церкви, сохранив и упрочи