Успокоился, снова сел за письменный стол, взял в пальцы другой карандаш.
— А ты говоришь: деревню жалко... Если по-крупному, судьба Отечества решается. Как там у поэта? Мы знаем, что ныне лежит на весах. Не в том смысле, что новая гражданская продукция экономику перевернет, а в смысле — кто кого? Транзит власти на носу. Если тормозилы окончательно возьмут верх, пиши пропало! Но на своем участке фронта я намерен бой выиграть. А в бою не без потерь, это известно.
Монологи Синягина все дальше уводили от деловых тем, принимали доверительный характер. Чувствовалось, ему самому охота выговориться, раскрыть душу, и делает он это без стеснений, даже с удовольствием. Донцов не переставал удивляться: такая откровенность при первом же знакомстве! Но вспомнил замечание Вовы о приватных встречах, и мелькнула неясная догадка: видимо, он меня капитально отсканировал, справки тщательно навел, как-никак бывший кагэбэшник — и сноровка на этот счет есть, и связи. А вообще-то натура размашистая, цели ставит высокие, не личные. В личном-то плане у него порядок — смотри какие хоромы! Да и за госзаказ взялся не для прибыли — сколько заморочек, препятствий! — а ради идеи. В мозгу выстрелило: «Надо разговор в этом ключе поддержать».
— Иван Максимович, я понял, указание Он, как говорится, самолично дал?
Синягин снова улыбнулся, утвердительно кивнул. «Хочет вопросов, для него этот разговор интересен, — чутко угадал Донцов. — Для меня тем паче».
— Извините, спрошу в лоб. Какое у вас сложилось мнение?
Синягин словно этого вопроса и ждал, даже головой одобрительно качнул. Но отвечать не спешил. Быстрее завертел в пальцах карандаш, глянул в правое окно на очистившееся ото льда водохранилище.
— Беседа короткая была. Понимаешь, Донцов... В девяностые я уже не служил, но знакомые ребята из СВР кое-что сказывали. В КГБ как было? Регулярно писали шифровки о самом главном на самый верх. Ну, их называли шифровками, хотя они не шифровались, а просто шли под особым грифом. В спецслужбах этот порядок наверняка сохраняется и сейчас. А у каждой шифровки есть отрывной талон, где указано, кому предназначена информация. В девяностых, скажем, Ельцину, Черномырдину, еще одному-двум. И прочитавший шифровку должен расписаться на отрывном талоне, который возвращают в Службу, чтобы фиксировать, кто ознакомлен с данной информацией. Нормальный способ контроля, во всем мире спецслужбы его используют, пусть и в разных вариантах. Так вот, в девяностых ребята — глаза на лбу от удивления! — говорили, что немало случаев, когда талоны возвращались без подписи президента. То ли Ельцин не все читал, то ли ему не все в спецпапку клали — поди разберись. Но факт остается фактом. Это я к тому, что вдруг сегодня и Ему не все показывают? — Сделал задумчивую паузу. — Твердо могу только одно сказать: Он хочет! Но по части адекватного восприятия картины мира — российского мира! — абсолютной уверенности у меня не возникло. Как писал Ключевский, каковы министры у государя, таковы и дела его. А уж министров я насмотрелся, наслушался. Не зайчики в трамвайчике, хорошо знают, что надо делать. Ну, это разговор особый, а если про Него... Известно тебе наверняка, что при советчине был железный занавес от влияния Запада. Он давно в переплавке, не нужен он, чушь собачья. Но уж кто-кто, а Путин с его чекистским прошлым должен понимать, что после ликвидации железного занавеса необходимо носить бронежилет. — Посмотрел в глаза Донцову. — Ну, ты меня понял. Главное я сказал. Слишком много кругом тех, у кого ширинка сзади... Я родом из Богородицка, ты, наверное, и не знаешь, это старинное название нынешнего подмосковного Ногинска. Там издавна сплотилась большая община староверов, мои предки — оттуда, хотя потом переселились. Для меня благо России — ценность наивысшая... Почему я в тебя вцепился, откровенничаю? Вижу, в этом смысле мы с тобой одной крови. Не с каждым по душам поговорить тянет, далеко не с каждым. У меня ведь с Ним не получилось теплым словечком обмолвиться. Проблему-то решил, указание зафиксировали, а чуть шире попробовал — стена. Он и сам бронежилетом пренебрегает, похоже, даже брезгует, от коварства присных не защищен. Потому у нас смысл советской истории сведен к культу личности Сталина, а экономики — к галошам для африканцев, чтобы в Сахаре ходили по раскаленным пескам. Дважды про эти галоши ляпнул, оскорбив отцов и дедов. Или чрезмерное увлечение спортом — публичное! Мао Цзэдун раз в год переплывал Янцзы, этого было достаточно, чтобы явить нации здоровье лидера. Но регулярно тратить драгоценное президентское время на ночной хоккей?.. Восторги по этому поводу давно угасли, вряд ли недоумение только у меня. Я Ему все же успел сказануть мимоходом, что у нас царь-пушка не стреляет, а царь-колокол не звонит, имея в виду, конечно, не кремлевские реликвии, а нечто одушевленное. Он одну ногу занес в будущее, а другая завязла в прозападном болоте. Как бы не остался в истории в такой позе... Страна-то от своих потребностей отстает.