Когда Донцов и бывший телохранитель Вова вышли от Синягина, Виктор предложил:
— Пройдемся вдоль берега. Осмыслить кое-что надо. Я к другому разговору готовился.
— Иван Максимыча я тоже не сразу распознал. Сперва думал, что чудачит барин. А теперь-то знаю, чего он хочет, как несладко ему в бизнесе. Кругом помехи.
— А ты обратил внимание, как он от Поворотихи ушел? Мелочь, частность на фоне того, о чем он говорил, в разрезе опасного вопроса «кто кого?». Поворотиха и впрямь «булавочная головка», ее и не видно, не до нее. Но там же люди, живые, конкретные люди. Спасибо, что сказал о ней. Да, выходит, впустую.
— А пожалуй, нет, Виктор Власыч. Сдается мне, что ваша Поворотиха еще как-то выстрелит. Вокруг нее большая кутерьма завязывается, чтобы сорвать синягинский проект. Раньше ему наверху мешали, а как президент дал добро, помехи снизу поперли. Каждый шаг с трудом, будто кто битое стекло в башмаки сыплет. Какой-то мелкий чиновник, ни два ни полтора, стерва канцелярская, а вдруг такое бревно в колеса засадил, что газопровод теперь под вопросом. А без газа новый цех — склад оборудования. Потому Иван Максимыч меня срочно послал в Поворотиху, на месте разобраться, что к чему. Не послал бы, я вас бы не встретил. Вот оно как в жизни бывает. Нет, что ни говорите, а сверху нашими судьбами денно и нощно управляют.
11
Жизнь Подлевского незаметно сбавила обороты. Он уже не метался в потогонной спешке по бесчисленным бюрократическим инстанциям, где, пользуясь репутацией исправного поставщика теневых доходов, утрясал деликатные вопросы. Теперь он заранее планировал встречи с нужными людьми, назначая визиты на взаимоудобное время, ибо потребность в его услугах заметно сократилась.
Вспоминая свои прошлогодние страхи, он удивлялся, даже поражался тому, как разительно изменилась бизнес-административная среда, но ничуть не волновался за свой фриланс, ибо понимал, что происходит.
Да, текстура деловой жизни круто переменилась. Посредники, к которым обращались за содействием в улаживании различных административных процедур, перестали быть непременными участниками щекотливых сделок. То, о чем раньше приходилось договариваться с опаской, через нанятых толкачей, теперь решают напрямую, без тонких дипломатий и ширлихов-манирлихов. Советская командно-административная система, проклятая в перестройку и вышвырнутая на свалку истории в девяностые, на четвертом президентском сроке Путина возродилась в виде олигархически-административной, породив кланово-групповую власть.
Усиленная борьба с коррупцией из выборочной компанейщины переродилась в негласный способ сведения счетов между ведомствами-конкурентами или клановыми группами. Громкие разборки с известными фамилиями и миллиардными суммами не только не нарушали коммерческую бизнес-чиновную спайку и практику повсюдных поборов, но, наоборот, создавали зону безопасности для тех, кто не участвовал в масштабных переделах собственности и драках между структурами власти. Таких было огромное большинство, и именно в их среде вращался Подлевский. Эта ушлая публика мигом улавливала перемены своего делового бытования и быстро отлаживала новые нелегальные методы обогащения, каждый раз получая свободу рук. Для чиновного люда, для профессионалов офисной политики настали давно чаемые времена знаменитого застольного тоста: «Чтобы у нас все было и чтобы нам за это ничего не было!»
Теперь к Подлевскому обращались лишь в наиболее сложных случаях, зато и гонорары платили повышенные. В итоге, как он прикинул, выходило баш на баш, по деловой части оснований для тревоги и уныния не просматривалось, впечатляющий набор претензий к жизни не убывал, а виш-лист — список желаемых подарков судьбы — даже пополнялся. Но главное, он по-прежнему — в стае! К тому же «Единая Россия» уже восемь лет отклоняет законопроект «О незаконном обогащении», а недавно Медведев и вовсе поставил точку в этом вопросе, заявив о презумпции невиновности чиновников, о неправедных попытках их дискриминации. Эта официальная линия обнадеживала, побуждая в шутку вспоминать давно читанные выдержки из Шопенгауэра: изменить не могу, остается извлекать из этого пользу. Подлевский и извлекал.
Однако быстрые перемены все чаще заставляли задумываться о завтрашнем дне.
Находясь внутри финансово-биржевой среды, Подлевский не мог не замечать ее новых особенностей: при общем падении предпринимательской активности и двукратном росте российских продаж «роллс-ройсов» эта среда как бы шла вразнос. Жгучее желание заработать у многих хлопотунов переросло в горячее стремление на грани, а то и за гранью допустимого хапнуть побольше — пусть в последний раз. О перспективах прочного долговременного дохода никто не думал. Жили текущей минутой, без завтра. Возобладал страстный и стадный порыв: рвануть куш, а там хоть трава не расти. Эта жадная жажда немедленной добычи отражала неуверенность в завтрашнем дне, когда при бешеном разносе может сорвать тормоза и все полетит в тартарары. Все чаще Подлевский слышал рассказы о хитромудрых лауреатах эпохи: кто-то из биржевых игроков, удачно обставившись акциями, на пике цен сбрасывал их и с семьей уматывал на ПМЖ за рубеж. В часы расслабухи, откровенного флуда — общений не по делу — на задний план отошли даже однополые дрязги и постельные подвиги, о которых любили сплетничать в этом кругу. В топ вышли восклицания: «К-к-козел! Видать, заранее подготовил подстилочку». Не скрывая зависти, так говорили те, кто часто квакал об эмиграции.