Снова рассмеялся.
Донцов в знак благодарности молча прижал обе руки к сердцу. Уж как рвался сказать чувственные слова, на языке трогательные фразы нависли. Но это было бы не по-мужски. Спасибо говорят по частностям, а когда решают жизненные вопросы, словесные излияния излишни. В таких случаях глаза, взгляд скажут больше.
Синягин, конечно, понимал, какую бурю чувств взметнул в душе Донцова, и, видимо, оценил его внешнюю сдержанность. Довольный взорванной бомбой, он за письменным столом принялся быстро крутить в пальцах карандаш, но, скорее всего, тоже ощущал незаурядность момента. Потому что через минуту воскликнул:
— А по рюмочке надо бы выпить!
Достал из хрустальной горки початую бутыль «Мартеля», три коньячных бокала, поставил их на журнальный столик, наполнил на четверть. Вдруг ударился в воспоминания:
— Когда возвели Братскую ГЭС, взялись за Усть-Илимскую, это триста кэмэ через тайгу. Я по той трассе ездил, а там — забегаловка. Зима, мороз, шофера требуют по стопиисят и беляши. А за прилавком деваха кровь с молоком, рта не закрывает, с шоферней балагурит и бутылку на три стакана разливает — хоть линейкой мерь. Не глядя! Оказывается, эта веселуха при наливе обороты считала, на стакан по три вращения поллитровки. И всем поровну... Ну ладно, давайте, мужики, за все хорошее.
Когда выпили, Синягин снова вернулся к прошлому:
— Да-а, любопытные времена были на исходе хрущевской баламути. Конечно, я того не понимал, но позже, заматерев, наблюдения давних лет, как говорится, привел в систему и задним умом обнаружил в тех событиях, в той жизни мно-о-го предвещательных признаков.
Донцов четко уловил настроение Синягина. В памяти мелькнули сочинские беседы с профессором из «Курчатника», к тому же они только что приняли грамм по семьдесят крепкого «Мартеля», спешки не было. И Виктор плеснул бензинчика в костерок серьезного разговора. Не то спросил, не то подумал вслух:
— Иван Максимыч, я разумею, сегодня предвещательных явлений да признаков тоже немало.
Синягин в упор глянул на него:
— А ты, Власыч, мужик непростой. Кабы тебя через мой магнитно-резонансный томограф не пропустили, да ежели бы ты за свою Поворотиху так не страдал, я бы осторожничал, лукавство заподозрил. Я ведь не рубаха-парень, Владимир Васильич знает мою подозрительность.
Вова кивком подтвердил.
— А относительно предвещательных примет...
Плеснул в бокал еще коньяку и, не пригубляя, стал расхаживать по кабинету. Сперва молча, потом обратился к Донцову:
— Давай, Власыч, глянем на происходящее с точки зрения логики. Могучая, между прочим, наука. Ныне-то она в глухом загоне, о ней в верхах и понятия не имеют. А вот некий недоучившийся семинарист, взявший себе гениальную партийную кличку Сталин, на одном из совещаний с учеными — это, кстати, исторический факт! — задал вопрос: «А здесь логики присутствуют?» Логиков не пригласили и экстренно вызвали знаменитого профессора МГУ Асмуса. Светило! Да, были люди в наше время, не то что нынешнее шоу лилипутов. При Сталине основы логики в школе изучали, во как! И, говорю, давай, Власыч, будем рассуждать логически. Может ли система власти не прийти в движение, если впереди маячит двадцать четвертый год?
— Да там столько вариантов, что предугадать невозможно.
— А ты, Власыч, с логикой не в ладах. Предугадать невозможно, это верно. Но речь-то о текущих днях. Именно непредсказуемость правит сегодня бал. Не-пред-ска-зу-емость!
Синягин начал увлекаться, быстрее зашагал по кабинету, чуть хлебнул коньяка: