Домой Суховей вернулся поздно. Поднимаясь на лифте, намеревался сразу обрадовать Глашу хорошей вестью, но жена встретила его в слезах:
— Звонил Николай Федорович из ветклиники, и мне пришлось срочно туда мчать. А с переноской уже тяжело таскаться, сам теперь будешь бенгальскую тигрицу возить, я предупредила. Ой!.. Что-то душно стало. Выведи меня на свежий воздух.
Когда спустились вниз и пошли по дорожке маленького придомового скверика, Глаша назидательно сказала:
— Говорила тебе, что ту прогулочку запомнишь.
— Ты чего так возбудилась?
— Да потому что этот Донцов женат на Вере Богодуховой, и у них четыре месяца назад родился ребенок.
— Ну и что?
— Канешна! Богодухова с грудным ребенком летом сидит в Москве, а ее муж, по словам Подлевского, в выходные дни торчит в Поворотихе, у ее родственников. Как бы не так! Вера с грудничком в Поворотихе, вот Донцов туда и мотается. А там Подлевский... Дурень! Все мужики жуткие остолопы! Только баба на шестом месяце беременности, как я, у которой все мысли — о будущем младенце, может нутром, чутьем, интуицией почувствовать, какая опасность угрожает ребенку этой мрази — Донцова...
16
Откровения Синягина после допроса о Поворотихе разбередили Донцова. Иван Максимович своей исповедью снял вопросы, усложнявшие понимание Власычем текущей жизни провластной группы и возможных завтрашних изгибов кремлевской линии. Все вроде бы прояснилось. Однако Донцов не был бы самим собой, если бы угомонился по части самопросвещения. Наоборот, как он посчитал, сполна овладев тайным знанием относительно глубинных угроз, нависающих над Россией, Виктор вдвойне загорелся желанием пообщаться с профессором из «Курчатника». Возникла новая интрига: интересно, а Михаил Сергеевич, отражающий взгляды и умозрения технической интеллигенции, осознает, что грядущий транзит власти станет для страны роковой развилкой, где предстоит сделать цивилизационный выбор?
Он позвонил днем, прекрасно понимая: договариваться о встрече надо с Людмилой Петровной. Но не ожидал, что его звонок будет воспринят не просто благоприятственно, а с эмоциональными женскими восторгами.
— Виктор! Наконец-то! Как я рада слышать ваш голос! — воскликнула Людмила Петровна. — Мы часто вспоминаем прошлогодние беседы с вами. Весной снова были в Сочи, но с застольным товариществом, как с вами, не повезло. Михаил Сергеевич очень хотел бы встретиться. — Понизила голос. — Накопилось, накипело, ему надо выговориться. Столько событий, столько оценок, а все носит в себе. — Рассмеялась колокольчиком. — Вы, наверное, заметили, мы с ним одно целое, и когда я говорю «он свои мнения носит в себе», сие означает, что они ураганом обрушиваются на меня. Я не возражаю, но ему этого мало.
Виктор сообщил о рождении первенца, получив тысячу искренних теплых пожеланий, а вместе с ними и понимание новой жизненной ситуации. Людмила Петровна предложила:
— Виктор, с вами все ясно. Давайте так: у вас следующая среда относительно свободна? У Михаила Сергеевича это день домашних экзерсисов. Если бы вы могли навестить нас часов в шесть, к вечернему чаю...
Власыч отреагировал адекватно:
— Людмила Петровна, я помню, у вас свои гастрономические предпочтения. Скажите сразу: какой торт? Песочный, бисквитный, фруктовый?
— Ой, только не бисквитный. Пожалуй, лучше песочный.
Жили они близко от «Курчатника», в доме, построенном для работников института. Дом старый, блочная девятиэтажка, но квартира трехкомнатная, очень уютная. «Классическая профессорская квартира», — подумал Донцов, когда переступил ее порог. Кабинет — две стены в книжных полках от пола до потолка, кипы бумаг на длинной приставной компьютерной стойке — явно мастерили под заказ — и старинное резное бюро со множеством выдвижных и распашных ящичков, за которым восседал Михаил Сергеевич. Рядом фотографии, где хозяин кабинета заснят с неизвестными Донцову людьми. Впрочем, одного из них, высокого, с голым черепом и тремя золотыми звездами Героя Соцтруда, Виктор узнал сразу: прежний президент Академии наук Анатолий Петрович Александров.
Поразила и гостиная. Шторы с маркизами, картины в богатых, под бронзу, рамах, широкая застекленная горка с красивой посудой, а главное — большой овальный обеденный стол с резными «мохнатыми» ножками, скорее лапами, стилизованными под львиные очертания. На стенах нет свободного места — фотографии, офорты. А в одном из углов — видимо, ценная, из финифти, икона: Иисус и двенадцать великих церковных праздников.