— Уж и не помню, как я к щедровитянам попала, — вступила в разговор вошедшая в гостиную Людмила Петровна. — Но точно, один-единственный раз у них была. Сути не ухватила, и сама атмосфера пришлась не по душе. Щедровицкий всех перебивает, разговор сугубо умозрительный, от жизни абсолютно оторванный.
— Философы! — веско сказал Михаил Сергеевич.
— Знаю, что философы. Я только что филологический закончила, мы с филфаковцами дружны были. Но у щедровитян я как раз философских подходов не ощутила. Может, оттого, что мимоходом к ним заскочила. Они в то время считались модными, много шуму вокруг них витало, вот я и клюнула на приманку. Но они же методологи, это — в моем понимании — нижний этаж философии. Разочаровалась, зато со своим гением познакомилась, — указала на мужа. — А как он красиво ухаживал! Устоять было невозможно.
— Да, там методологи собрались, — разъяснил профессор. — Я по образованию технарь, но как раз методология в широком смысле меня в то время интересовала.
— Но ты тоже быстро устал от этих щедровитян, я же помню.
Донцов не схватывал, о чем они говорят. Михаил Сергеевич заметил его растерянность, спохватился:
— Людмилочка, мы с тобой ударились в воспоминания, а нашему гостю они невдомек. Невежливо!
— Да, за этим прекрасным чаепитием я познаю много нового. О романе Кочетова ничего не знал. О щедровитянах тоже слышу впервые. Это что-то вроде инопланетян?
Михаил Сергеевич раскатисто рассмеялся:
— Очень удачная шутка! Именно что-то вроде инопланетян — с моей точки зрения, конечно.
Но Людмила Петровна не разделила веселого настроения супруга, сказала с мимолетной гримасой:
— Было бы смешно, если б не вышло так печально.
— Сегодня, уважаемая Людмила Петровна, вы устроили мне вечер загадок, — вежливо улыбнулся Донцов. — Чувствую по вашему настроению, что с этими неизвестными мне щедровитянами тоже не все просто.
— Не все просто! — эхом отозвалась Людмила Петровна, и в ее тоне послышались предосудительные нотки. — Виктор, сложнее некуда, вот как все повернулось. Но это не моя тема. Пусть Михаил Сергеевич вас просветит, он полностью в курсе.
Профессор демонстративно почесал в затылке, давая понять, что раздумывает над предложением супруги. Потом неуверенно переспросил:
— Людмилочка, да нужно ли ворошить эту тему?
— Нужно, нужно! Виктору очень полезно ориентироваться в этих вопросах. Ты же слышал, как он удивился, услышав о сталинизме Александра Яковлева на рубеже семидесятых годов. А уж история с Щедровицким вообще сегодняшняя. — Вдруг лукаво улыбнулась и подначила мужа: — Миша, дорогой, ты просто обязан просвещать людей новых поколений.
Получив разрешение на грани приказания обогатить эрудицию гостя, профессор, как показалось Донцову, с облегчением вздохнул и с удовольствием ринулся в новую тему:
— Во-первых, дорогой Виктор, необходимо объяснить, кто такой Щедровицкий. Это философ-методолог, основавший свою школу. Некоторые почитатели уподобляют его чуть ли не Платону и Архимеду, что указывает на ажиотаж, раздутый вокруг его имени. А оппоненты, наоборот, берут слова «философская школа» в кавычки, отказывая ученому во владении чистым знанием, признавая за ним только манипуляции сознанием людей посредством специфической фразеологии — так называемый «птичий язык» Щедровицкого, — всевозможных графиков, схем и считая его отпетым политтехнологом.
— Начало, надо сказать, увлекательное, — улыбнулся Донцов, попивая душистый чай. — Кстати, если я верно понял, Щедровицкий священнодействовал в конце пятидесятых годов прошлого столетия. Но в те времена, согласно моим представлениям, понятия политтехнологии не существовало. Во всяком случае, в СССР.
— Понимаете ли, Виктор, история нашей общественной мысли весьма витиевата. Школу Щедровицкого, которая, между прочим, сперва называлась логической, основал — как вы думаете, кто? Никогда не догадаетесь! Главный антисталинист того периода — в научном мире, разумеется, — философ Александр Зиновьев, впоследствии ставший ярым антизападником, остроумно заметившим, что понятие «западник» произрастает от слова «западня». Зиновьев был логиком, потому и школа сперва считалась логической.
— Миша, Миша, — вдруг прервала профессора Людмила Петровна, — я понимаю, это к теме не относится, но умоляю тебя, расскажи про Зиновьева. Как получилось, что он уехал на Запад. Потрясающая история! Я сама с удовольствием еще раз послушаю.
— О-о, это действительно замечательная история, которую мне рассказал один академик. А ему ее поведал другой академик, непосредственный участник тех событий Виктор Григорьевич Афанасьев, крупный философ, потом главный редактор газеты «Правда», а в прошлом военный летчик. Его, кстати, сняли с должности по требованию прорабов перестройки за то, что он перепечатал статью какого-то итальянца о том, как пьянствовал за границей Ельцин. Такой вой поднялся, что ой-ёй-ёй. Нет, когда ударяешься в воспоминания, можно забрести неизвестно куда, сплошные кстати на кстати... Так вот, Афанасьев, главред «Правды», очень хорошо знал своего предшественника, секретаря ЦК Зимянина, и был близким другом Зиновьева. Он все и рассказал. Зиновьев, помимо того, что был выдающимся философом, еще и обладал уникальным даром художника: рисовал потрясающие карикатуры. И будучи оппонентом партийной власти, сделал очень злые карикатуры на членов Политбюро. Они попали к Суслову, который рассвирепел и велел Зимянину Зиновьева наказать. А как наказать? Зимянин вызвал главреда «Правды» и говорит: «Твой дружок черт знает что нарисовал. Что с ним делать?» Афанасьев отвечает: «Он давно просит, чтобы его пустили за границу читать лекции. Давайте отпустим, тогда избавимся от этого нарыва». Зимянин на это и рассчитывал. Но говорит: «Я внесу такое предложение на секретариате ЦК, но имей в виду, отпускаем его под твою персональную ответственность. Чтобы он за границей не писал пасквили на советскую власть. Согласен?» Конечно, Афанасьев согласился, хотя прекрасно знал неудержимость Зиновьева. Вот так за одного крупного философа поручился другой крупный философ.