Не-ет, это кофе-какава, так дело не пойдет. Капитан не вправе допускать беспорядков на судне, даже если оно идет ко дну; только в этом случае остается шанс на спасение. Толстяк подал сигнал вовремя. Синицын — сложный персонаж, отнюдь не апостол демократии. Надо собрать ума и заняться Южным Уралом основательно. Впрочем, уже ясно, что наилучший вариант — неучастие Синицына в выборах. Как заставить его отказаться от выдвижения? Надавить на его бизнес? Но если все-таки пойдет на выборы — репьёв ему за пазуху! Это будет бег с о-очень трудными препятствиями, на которых можно и ноги переломать... Но тут же в сознании Бориса Семеновича сработал охранный инстинкт: «Ишь, Фантомас разбушевался! Важно не заблудиться в комбинациях».
Все эти мысли секундным импульсом промелькнули в голове Хитрука — в таком предельно сжатом виде подводные лодки, лишь на миг выдвигая антенну из воды, шлют радиосигнал, который при дешифровке развертывается в подробное донесение. И Борис Семенович понял, что на предвыборной карте Кремля вспыхнул еще один сигнал тревоги — там, где, по прикидкам, ожидалась тишь да гладь.
Выслушав Валерия и уже обдумывая алгоритм своих действий, покровительственно сказал:
— Во-первых, ценю вашу предусмотрительность. Вы произвели на меня хорошее впечатление при знакомстве, и я не случайно дал вам номер прямого телефона. Вижу, не ошибся. Во-вторых, давайте держать плотную связь. Как говаривал небезызвестный кавалерийский вождь Семен Михайлович Буденный, требуя усердия, чистка конского состава — четыре раза в сутки! Сообщайте обо всех предвыборных поворотах. Кроме того, в вашу область скоро прибудет бригада политтехнологов из центра, я снабжу их вашими координатами.
Завершил встречу почти патетически:
— Будем работать вместе!
«Там, вдали за рекой...» — вспомнил Синицын начало давней революционной песни, которую разучивали в красногалстучном детстве. Он сидел на низенькой самодельной скамье — грубо струганная лохматая доска меж двух толстых колод, — на высоком речном обрыве. Внизу — неторопливая летняя вода, за ней широкие пойменные луга, где по весне вспыхивает яркий разнотравный зеленый пожар, а дальше — леса, леса, вполнеба по увалам уральских предгорий. Место укромное, даже скрывное, со странным названием Понедельник. Под обрывом знатная рыбалка, и здесь, наверху, раньше разжигали ночные рыбацкие костры. Жору впервые привез в Понедельник дядя Матвей, служивший на почте, и на детский вопрос «откуда название?» ответил:
— А сегодня какой день? Понедельник! Видать, кто-то в эту глушь забрался аккурат в понедельник. Вот и прижилось.
Потом Синицын, пируя и бедуя, бывал здесь десятки раз: готовили шашлыки, по-дружески пикниковали, а порой — особенно в бандитские девяностые — ломали головы над избавлением от ига чужого лихоимства. Но лет десять назад на обрыве появилась прибитая к одной из сосен яркая табличка: «Костры не разжигать». Даже сумму штрафа за нарушение новых правил не указали. Однако народ на Урале сознательный, все, что делают с умом, принимает сердцем. С тех пор Георгий, изредка наезжавший сюда, чтобы в одиночестве отрешенно подумать о жизни, не видел в Понедельнике ни одного загашенного кострища — ровная, невысокая лесная трава. Зато появилась вот эта скамья.
Вдали за рекой, у самого леса, пылил по грунтовке грузовик, из-за расстояния размером в спичечный коробок. Было спокойно и тихо, к полудню угомонились пернатые оркестранты. Лишь густой лес за спиной иногда тяжело вздыхал, подавал голос под случайными низовыми вихрями — глухо, грозно, неясным гулом.
Синицыну было о чем размышлять. После того как Раиса Максимовна Остапчук нажала на своего брата ради спасения тульской Поворотихи, отношения с Остапчуками, имевшие четвертьвековую историю, из разряда знакомств сами собой переросли в регулярное общение. Филипп Гордеевич был главврачом областной больницы, вдобавок практикующим сердечным хирургом. Несколько возрастных друзей Синицына ходили со «шпунтами от Филиппа» — даже шутка такая народилась. В гостеприимном доме Остапчуков порой собирались интересные компании. Конечно, это не «кухни» шестидесятых годов, но суждения звучали откровенные, по отношению к власти строгие. Начинался пересмотр системных ценностей. Считалось, что телевидение слишком уж вдохновенно, назойливо объясняет народу, как хорошо ему живется, и комфортная виртуальность входила во все более резкое противоречие с неустроенной реальностью. Оттого в людях копилось избыточное негодование — с 2015 года, по статистике, доверие к провластным пиарщикам упало вдвое.