Он смотался в столицу, чтобы взять взаймы чужого ума — у Добычина, мужика в выборных делах тертого. Среди бела дня они засели в престижной «Белуге», на втором этаже старого «Националя», с видом на Вечный огонь и на Кремль — напротив, через Манежку, исковерканную гранитной крышей подземных торговых рядов. Погасили по наперстку рафинированной «Белуги», и Сева перешел к делу:
— Наши домашние расклады я знаю. Но хочу услышать о них от тебя. Сопоставить.
— Нет, Сева, не экзаменуй. Мне от тебя нужен ответ на один-единственный вопрос: возможно ли в принципе высадить из кресла нынешнего губера, или все глухо, хоть из кожи лезь? Скажи прямо и честно, без амортизаторов, без политических сновидений, без усыпительных гуслей.
Добычин, как всегда, тянул. Легонько постукивал литой ручкой ножа по столу, словно морзянку отбивал, пошамкал губами. Потом сказал:
— Могу только подсказку дать. Позавчера меня вон там, — кивнул в сторону Кремля, — уже второй раз принуждали, чтобы я отговорил тебя от этой глупой, бессмысленной и, обрати внимание, неблагоразумной затеи. Думаю, не угомонятся, будут стращать дальше. Вот и соображай.
— Значит, опасаются. Это сигнал их тревоги.
— Для тебя это тоже сигнал тревоги. Пощады не жди. Всю мощь административного ресурса на тебя обрушат, вползелена примутся ощипывать, подписи нагло браковать — с подставами, на бизнес свору надзирателей спустят. У тебя как — чисто? На грудининский вариант не подсадят? Там публика безжалостная, рыть будут по-артезиански, до седьмого колена, наговоров, подложного компромата, проплаченной заказухи не чураются. Демократизаторы!
— По-крупному у меня кругом порядок. А на мелочных придирках и сыграть можно, мы эту тему обсасывали.
— Кто «мы»?
— Ты всех знаешь, чего перечислять. Пожалуй, только одно тебе не в подъем: кто кашу заварил, кто вертит это дело, кто гонит.
— Ну и кто?
— Остапчук.
— Остапчук?! — Добычин не удивился, а изумился. — Крепкий хохол, мощный. Но зачем главврач сунулся в политику? Нелады с губером? Поедом едят, что ли?
— Нет, Сева, тут другие резоны. Ты в своей «Единой России» поотстал от провинциальной жизни. У вас там в перевернутый бинокль смотрят, главное мелочью выглядит, в частности не вдаются. А ныне на местах много непоняток. Люди ждут облегчения жизни. Спроста ли мы в Питере за уцеление России пили?
— Ну? В чем резоны-то?
— Приходит осознание, что федералы в нынешнем исполнительном составе обеспечить уцеление не способны. Кругом управленческая какофония. Чтоб распаденья царства не допустить, самим надо встрепенуться.
— Это что ж, спасайся кто может?
— Не до шуток, Сева. Помнишь канцлера Горчакова, который всему миру объявил, что Россия сосредотачивается?
— Помнить-то помню, но куда ты гнешь, не схватываю.
— К тому гну, что Горчаков о центральной власти речи держал, а сегодня Россия в низах, на местах сосредотачивается. Может, слышал у моего любимого Фатьянова — «свечи огарочек»? В песне. Вот так и у народа душа не погасла. Минин и Пожарский не в Москве народ раскачали. Вот и теперь... Короче, региональные элиты ощутили, что люди доверяют им больше, чем центру. К вашим-то, здешним, знаешь, что прилипло? Раньше в Москве гнездились собиратели земли русской. А теперь людская молва одну буковку с этого почетного звания скинула.
— Не понял.
— А ты сам посуди: были собиратели земли русской, а ноне — обиратели земли русской. Точнее, чем народ, не скажешь.
— Зло, однако... Да-а, тоже индикатор усталости.
— Значит, обозлили... Ну, короче, к своим сейчас доверия больше, чем к центровым. Свои за кордон не удрапают, страну не сдадут. Народ на Севастополь молится, где снизу власть меняют, у него своя правда посконная: на самоочищение расчет. Все понял, Сева?
Добычин задумчиво отбивал ручкой ножа морзянку.
— Я же не сам себя двигаю, — уточнил Синицын. — Говорю ведь, каша долго варилась. Остапчуки какой-то негласный опрос затеяли. И вышло, что областной элите, ну, определенной ее части, не по нутру ходить под московским назначенцем, кто бы это ни был. Тебя, нашенского, пришлют — все равно не примут, заподозрят, что встанешь перед Кремлем навытяжку, слишком много оттуда ошибочных команд поступает... А почему Остапчуки? Понимаешь, Филипп — он всегда среди народа, в самой гуще. Все через него проходят — и коммерческие и люди с галерки, опять же гендерный разносол. Да вдобавок болезные — а они всегда ближе к правде, к истине. Должность у него такая. Он и говорит: о чем только люди не бакланят! Один вцепился: почему в Москве жертвам репрессий памятник соорудили, а обелиск памяти Ленского расстрела приисковых рабочих в Бодайбо в 1912 году восстановить не хотят? Вопрос, кстати... В общем, Филипп утверждает, что, общаясь с людскими множествами, уяснил мнение всех социальных слоев, а главное, чему он сам поражен, — впервые простонародье и состоятельное сословие сошлись в оценках. Ну а почему выбор на меня пал, при случае спроси у Филиппа. Я не знаю.