Злость на себя поднялась волной. Такую ночь – и даже ее я не в состоянии удержать в памяти. Я стиснула зубы так сильно, что свело скулы.
И вдруг – его спокойствие. Оно окутало меня: теплое, мягкое, как плотное одеяло. Я словно провалилась в него, как в тихую глубину, где нет ни шума, ни боли.
Реально? Он не злится?
Я выдохнула, и тело само расслабилось.
Убедившись, что мы поняли друг друга, он отпустил меня. Я встала, закутавшись в плед, и ушла в душ.
Не знаю, сколько времени просидела под холодными струями. Вода била по коже, смывая следы ночи, но не могла смыть чувство стыда и растерянности. Но прятаться вечно было невозможно. Я накинула полотенце и вышла.
Кровать уже была заправлена, а сверху лежал знакомый комплект одежды – черная футболка и спортивные штаны. Я переоделась и пошла на кухню, откуда доносились звуки готовки.
Стул все так же стоял один. Он кивнул, указывая на него. Передо мной вскоре оказалась чашка черного чая и тарелка с яичницей. Я села, глядя на еду, но не решаясь притронуться.
– Прости, – прошептала я, не поднимая глаз.
Он ушел за блокнотом, и вскоре передо мной оказался лист с надписью:
«Наэлия, ты выйдешь за меня?»
Я застыла. Воздух словно застрял в груди, пальцы сжали край стола так сильно, что побелели костяшки. Горло пересохло. В голове мелькнула первая реакция – что это нелепая шутка, но его взгляд был предельно серьезен.
Меня охватило странное чувство: смесь растерянности, ужаса и какого-то необъяснимого тепла. Будто мир, только что рухнувший, вдруг предложил новый фундамент – слишком внезапный, слишком невозможный, чтобы в него поверить.
– Ты… серьезно? – голос сорвался на шепот, и я впервые решилась поднять глаза.
Он кивнул.
– Я перевернула твою жизнь с ног на голову. Ты больше не сможешь заниматься любимым делом, тебе придется служить родине, – осторожно начала я.
Он улыбнулся. И в этот момент я почувствовала: может, все не так уж плохо. Да, ночь была ошибкой. Да, мне было неловко. Но его спокойствие и эта внезапная шутка, которая и не шутка вовсе, заставили понять – возможно, все не так страшно, как мне казалось.
– Давай хотя бы попробуем сначала получше узнать друг друга, – сказала я тихо, сжимая в руках чашку. – Например… какой чай ты любишь?
Он посмотрел на меня, чуть удивленно, и написал на листе одно слово:
«Черный».
– Мне тоже он нравится, – ответила я, поднося чашку к губам. Теплый пар коснулся лица, и вдруг стало легче дышать.
Он кивнул, и мы продолжили завтрак. Я – сидя на единственном стуле, он – стоя.
Когда мы доели, он снова взял карандаш и написал:
«Наэлия, что ты помнишь?»
Я нахмурилась, пытаясь собрать в голове обрывки воспоминаний.
– Мы были на вечеринке, танцевали, смеялись… А потом стало жарко. Очень жарко. Помню, как мое тело стало гореть, а мысли путаться. Желание стало таким сильным, что я едва могла дышать. А потом я бежала, – сказала я, глядя в сторону. – Бежала, боясь остановиться. А потом… увидела тебя.
Я осеклась, чувствуя, как щеки заливает румянец.
– Еще были ледяные струи воды и твои руки, которые держали меня… слишком крепко, – добавила я с упреком, бросив на него взгляд. – А потом… я проснулась.
И почти на выдохе совсем тихо добавила:
– Без одежды и в твоей кровати.
Я опустила глаза, чувствуя, как стыд и смущение сжимают горло.
Он вскинул брови, затем протянул еще один листок:
«Не густо».
В его взгляде мне почудилась тень обиды.
Я усмехнулась. Может, оно и к лучшему, что я почти ничего не помню. Мне и без того стыдно смотреть ему в глаза.
Он снова написал:
«Ты что-то пила?»
Я кивнула.
– Да. Был бокал с каким-то напитком.
Тейрон взял карандаш и быстро вывел строчки:
«Есть средства, которые лишают женщину рассудка и будят желание. Они опасны и могут повлиять на связь».
Я прислушалась к себе. Наши энергии уже переплелись, и вместе с его силой я ощущала его эмоции: спокойствие и уверенность. Все было цело. Ничего не нарушено.