— Утренняя сводка, герр генерал.
— Докладывайте.
Кригер не стал доставать бумаги — бумага мокла — и доложил по памяти.
— Плацдарм без изменений. Площадь пятьсот на четыреста метров. Потери за неделю: восемь убитых, девятнадцать раненых, в основном от миномётного огня и снайперов. Сапёры работают вполсилы — каждый выход на открытое место под огнём.
Нойман затянулся, выдохнул дым в сырой воздух. Дым не рассеивался, а стоял, как марля.
— Танки?
— На ходу тридцать один. Из них на плацдарме девять. Остальные на восточном берегу, в капонирах. Шесть на ремонте, но запасных частей нет вторую неделю. Конвой со снабжением стоит на дороге в двенадцати километрах отсюда. Грузовики сели.
— Топливо?
— На двое суток движения. Но движения нет, так что формально хватит на неделю. Если ничего не двигать.
Если ничего не двигать. Нойман повернулся и посмотрел на восток, через Днепр, на позиции, которые занимала его дивизия. 18-я танковая, та самая, которая в июне пересекла границу и за три недели дошла до Минска: сто сорок девять танков, шесть тысяч сто человек мотопехоты, тридцать шесть орудий, пятьсот двадцать грузовиков. Это было в июне. Сейчас октябрь.
Тридцать один танк. Три тысячи четыреста человек, остальные убиты, ранены, больны. Орудий двадцать два. Грузовиков он перестал считать, потому что грузовик, стоящий по оси в грязи, не грузовик, а мебель.
Дивизия стояла на Днепре третий месяц. Плацдарм, захваченный в июле ценой двухсот убитых и раненых, держался, как нарыв — болел, гноился и не вскрывался. Расширить его не удавалось: русские доты с метровыми стенами, миномёты, которые каждую ночь кладут по десять-пятнадцать мин на площадку размером с футбольное поле. Отдать — нельзя, приказа нет. Стоять — бессмысленно, потому что плацдарм без продвижения — это расход людей и снарядов без результата.
Нойман не был стратегом. Он был тактиком, командиром дивизии, и его горизонт — десять, двадцать, тридцать километров перед собой. Но даже в этом горизонте он видел вещи, которые не вмещались в доклады.
Дожди. Октябрь в Смоленской области — не берлинский октябрь с его модной моросью и каштанами на Унтер-ден-Линден. Здесь дождь падал стеной, день за днём, и земля, которая летом была твёрдой и проходимой, превращалась в субстанцию, для которой не существовало немецкого слова. Русские называли это «распутица», и в штабе корпуса переводчик объяснил: «время, когда нет путей». Нойман подумал тогда, что в немецком языке такого понятия нет, потому что в Германии дороги не исчезают. Здесь — исчезали. Буквально. Была дорога, прошёл дождь — нет дороги. Есть полоса грязи, по которой человек идёт час, лошадь идёт два, а машина не идёт вообще.
Снабжение остановилось. Не замедлилось, не осложнилось — остановилось. Бензин, снаряды, продовольствие, медикаменты — всё стояло на дорогах, в колоннах грузовиков, которые увязли между Оршей и Смоленском. Сто двадцать километров — дневной переход конвоя в хорошую погоду. В распутицу — неделя, если повезёт. Если не повезёт — две, и к тому моменту половина груза сгниёт, потому что брезент протекает, и мука в мешках набухает, и консервные банки ржавеют, и бинты покрываются плесенью.
Партизаны не помогали. Нойман усмехнулся про себя: «не помогали» — так думать о людях, которые взрывали мосты и жгли склады. За последние две недели партизаны подорвали мост через речку Вопь, и теперь конвой делал объезд в тридцать километров по просёлку, который даже летом был похож на тропинку. В распутицу просёлок стал ловушкой: первый грузовик прошёл, второй прошёл, третий сел, четвёртый упёрся в третий, и вся колонна встала. Сапёры расчищали два дня. За эти два дня дивизия съела последний сухарь из неприкосновенного запаса, и Нойман приказал забить лошадь из обоза, и люди ели конину, варёную, жёсткую, без соли, потому что соль кончилась тоже.
— Что ещё? — спросил он Кригера.
Кригер посмотрел на него и сказал то, что Нойман уже знал, но не произносил вслух:
— Больные. Сорок семь человек за неделю. Дизентерия, простуды, траншейная стопа. Один случай сыпного тифа, изолирован. Фельдшер говорит: если не высушить людей и не дать горячую пищу, через месяц больных будет больше, чем здоровых.
Траншейная стопа. Нойман знал это по книгам — Верден, Сомма, Фландрия, окопы Первой мировой. Ноги в мокрых сапогах, днями, неделями, кожа набухает, трескается, начинает гнить. Человек не может ходить. Не ранен, не контужен — просто не может ходить, потому что ступни превратились в куски гниющего мяса. В сорок первом году, в армии, которая за два года прошла Польшу и Францию, не потеряв ни одного солдата от траншейной стопы, — сорок семь случаев за неделю.