Сибирская дивизия Громова была быстрой. Двенадцать тысяч человек на лыжах, в валенках, в полушубках, выросших в Забайкалье, в Хакасии, в Алтае, в Прибайкалье, для которых тридцать километров в день по целине были не подвигом, а тем, что в детстве было школой к школе, охотой за зайцем, дорогой к колодцу, обычным делом зимы. Немцы отступали по шоссе, потому что для летних сапог и для машин, потерявших сорок процентов горючего и шестьдесят процентов гужа, иной дороги, кроме шоссе, не было. Сибиряки шли по полю, по лесу, по целине, и целина не была для них препятствием.
К полудню девятнадцатого первый батальон Седых вышел к деревне Городня, в двенадцати километрах западнее исходных позиций. Городня была пуста — не пуста в смысле отсутствия жителей, потому что жители сидели в подвалах и постепенно выходили, осторожно, медленно, не до конца веря, что немцы ушли, — а пуста в смысле отсутствия немцев. На околице деревни стоял брошенный грузовик «Опель-блиц» без правого переднего колеса и с пробитым осколком радиатором; в кузове грузовика лежали ящики с патронами, брошенные то ли потому, что не успели забрать, то ли потому, что не считали их ценнее быстрого отхода. Рядом с грузовиком лежал на боку мотоцикл «Цундапп» с пустым бензобаком. Эти две машины — грузовик и мотоцикл — были единственными трофеями первого дня наступления Громовской дивизии.
Громов узнал об этом через полтора часа, когда первый батальон закрепился в Городне и подал донесение. Прочитав донесение, он велел Логинову выписать мотоцикл лично себе, потому что он, Громов, любил мотоциклы со времён Гражданской, когда воевал с Колчаком в Забайкалье и ездил тогда на трофейном японском мотоцикле, и с тех пор у него была слабость к двухколёсной технике. Логинов записал, кивнул, и сказал:
— Грузовик и мотоцикл за двенадцать километров наступления, товарищ полковник. Это нормально?
Громов посмотрел на него. Логинов смотрел в ответ. Оба знали, что нормально это не было. По прежним учебникам, по тем самым, какие они оба читали в Чите в финскую кампанию и в начале войны, при разгроме отступающего противника на двенадцати километрах должны были оставаться сотни брошенных орудий, тысячи неэвакуированных раненых, обозы, штабные документы, цистерны с горючим и колонны пленных. Здесь — грузовик и мотоцикл. И два пленных, отставших от своей роты, обмороженных, из тыловой команды, не способных не то что воевать, а даже самостоятельно передвигаться, и которых Седых после краткого допроса велел отправить в тыл к нашим санитарам, потому что лечить чужих обмороженных тоже нужно было, иначе и наших в плену потом лечить не будут.
Грузовик и мотоцикл. И два пленных, ни тот, ни другой не из тех, кого в учебниках называют «языками», потому что языки — это унтер-офицер из штабной роты или капитан из связи, а эти были рядовые из ремонтной мастерской, ничего не знавшие о приказе на отвод, кроме того, что им приказали отойти, и они отошли, а потом не дошли, потому что валенок у немецкой пехотной армии в декабре сорок первого года не было.
К вечеру девятнадцатого пришла радиограмма из штаба фронта, подписанная генерал-лейтенантом Рокоссовским: «Противник отходит по всему фронту Калининского и Западного направлений. Рубеж отхода — предположительно Старица — Ржев — Гжатск. Преследовать энергично, не отрываясь от своих коммуникаций. Ваша задача — Калинин не позднее двадцать второго.»
«По всему фронту.» Не его участок — весь фронт. Гот отводил третью танковую группу, и отводил организованно, согласно той самой директиве Гальдера, которую Громов сегодня утром прочитал в немецком переводе, и о которой на этом фронте знали уже все командиры дивизий, бригад и полков. Каждый из них в это утро поднимал свои части в атаку, и каждый из них через час или через два получал доклад: противник отошёл. На каждом перекрёстке стояла небольшая немецкая команда, рота с пулемётами и двумя-тремя противотанковыми орудиями, которая ждала наших передовых частей два часа, давала пятнадцатиминутный бой, и потом организованно отступала на следующий перекрёсток, минируя за собой дорогу. На каждом мосту работали немецкие сапёры, которые после прохождения последней колонны взрывали мост и уходили на грузовиках. На каждой деревне были оставлены надписи на стенах, которые Громов сам не читал, но которые Вайнштейн прочитал и перевёл: «Мы вернёмся» — на одной избе, «Прощай, Россия» — на другой, «Иди ко всем чертям» — на третьей.
Двадцатого декабря Громов выслал лыжный батальон в обход, через лес, с задачей выйти к шоссе Калинин — Старица и перерезать его. Если перережет — Гот теряет одну из двух дорог отхода, и его третья танковая группа, и так измотанная, разрозненная, потерявшая шестьдесят процентов танков, может оказаться в настоящем котле. Если не успеет — Гот уйдёт. Лыжный батальон, под командой капитана Зыкова, сорока двух лет, бывшего охотника-промысловика из Тулунского района, шёл всю ночь, тридцать километров по целине, по лесу, через еловые буреломы и через две незамёрзшие болотины, в условиях минус двадцати двух градусов, и к утру двадцать первого вышел к шоссе. Шоссе было пусто. Следы в снегу были свежие, не успевшие занестись поземкой; по обочине лежали брошенные ящики, пустые канистры, две сломанные оси от грузовиков. Старуха из крайней избы у дороги, разбуженная стуком лыж, вышла на крыльцо и сказала: «Уехали затемно, часа в четыре.» Опоздали.