У крыльца школы стоял красноармеец Ерёменко, тридцати четырёх лет, родом из села Большая Нестеровка Кемеровской области, рядовой первой роты второго полка, который курил, держа цигарку в опущенной руке, чтобы дым не шёл в глаза. К нему подошла девочка, лет семи, в пальто не по размеру, перешитом видимо из взрослого, в платке, повязанном на голове по-старушечьи, с грязными от копоти щеками и с глазами, в которых не было детского любопытства, а было что-то другое, что у детей в декабре сорок первого года в Калинине было вместо детского любопытства. Она подошла к Ерёменко, остановилась в шаге от него, и протянула руку.
Ерёменко посмотрел на руку. Потом на девочку. Потом снова на руку. Бросил цигарку в снег, придавил валенком, открыл правый карман шинели, достал оттуда сухарь — чёрный, ржаной, солдатский, из утреннего пайка, который он не успел съесть до подъёма дивизии и который теперь лежал у него уже сутки в кармане, — и протянул девочке. Девочка взяла сухарь обеими руками. Не сказала «спасибо». Развернулась и побежала.
Громов видел это с крыльца. Он стоял шагах в десяти от Ерёменко, слегка в стороне, так что красноармеец его не заметил, и видел всё сцепление с начала до конца: подход девочки, протянутую руку, цигарку в снегу, доставание сухаря, передачу. Сцепление это длилось секунд двенадцать, не больше, и в эти двенадцать секунд через Громова прошло то немое узнавание, которое в редкие минуты жизни приходит к командирам и за которым он, Громов, и числил то, что осталось у него от смысла его тридцатилетней службы.
Узнавание это было простое. Войну ведут не для того, чтобы взять Калинин. Калинин — это инструмент, повод, точка на карте. Войну ведут для того, чтобы девочка, прятавшаяся два месяца в подвале, могла выйти на свет, подойти к солдату, протянуть руку, получить сухарь и убежать. Если это произошло — война в этот день имеет смысл. Если не произошло — не имеет, какие бы города ни были взяты. Городов в эту войну будет взято и потеряно много, и каждое взятие города будет описано в сводке, и каждое потерянное — заслонено. Но в каждом из этих городов, в каждом, без исключения, будет своя девочка, и будет свой солдат, и от того, встретятся они или нет, и протянет ли девочка руку, и достанет ли солдат сухарь, и в эту маленькую секунду между протягиванием руки и передачей сухаря и заключено всё, ради чего война велась, и нужно было быть честным с собой и сказать: ради этого. Не ради грузовика и не ради мотоцикла. Не ради башни без крыши. Не ради сорванного со стены немецкого расписания. Ради сухаря, который один человек дал другому в ясный декабрьский полдень тысяча девятьсот сорок первого года в городе Калинине.
Громов постоял ещё минуту, и пошёл обратно в школу. Нужно было писать приказ на марш к Старице. Нужно было организовать разведку, выслать дозоры, определить очерёдность движения полков, накормить людей горячей пищей, если повара успеют развернуть кухни, а они успеют, потому что они сибирские и они всегда успевают. Нужно было звонить Логинову насчёт мин в подвалах двух кварталов восточного района, потому что разминирование занимало больше времени, чем планировалось. Нужно было продолжать делать всё то, что делается на войне командиром дивизии в день, в который дивизия вошла в освобождённый город, и в это «продолжать делать» состояла вся правда того дня.
А впереди, на запад от Калинина, через Старицу, через Ржев, через Гжатск, лежал заметённый снегом след третьей танковой группы Германа Гота, который ушёл аккуратно, по приказу, и которого нужно было догонять, и которого, скорее всего, не догонят, и который где-то — через сто, двести, триста километров — остановится и закопается в землю, и тогда снова будет стена, и снова нужно будет её ломать, и снова ляжет тысяча там, где сегодня легло сорок семь. Но это будет позже. Сегодня — Калинин. Сегодня — девочка с сухарём. Сегодня — приказ на марш к Старице, который Громов сядет писать через десять минут, не дождавшись горячей пищи, потому что приказ был важнее обеда, и потому что на войне у людей такого старого служебного срока, как у Громова, обедают всегда после, а не до.
Дивизия пойдёт. По следам Гота, на лыжах, в полушубках, в валенках, со скоростью тридцать километров в день, через целину, через лес, через мосты, которых нет, потому что Гот их взорвал. Будут идти, и идти, и идти, до тех пор, пока куда-то не дойдут.
Глава 27
Отход
Приказ пришёл пятнадцатого декабря в шесть часов сорок минут утра, по защищённому проводу из штаба группы армий «Центр», и принял его на узле связи в школе деревни в семи километрах юго-восточнее Калинина, дежурный связист, ефрейтор Кранц, двадцати лет, силезец, бывший подмастерье в типографии, призванный в марте сорок первого и доживший до декабря, и Кранц записал текст в журнал ровным конторским почерком, перечитал, снова прочёл вслух про себя, чтобы убедиться, что не ошибся, потому что записанное им показалось ему невероятным, и никаких подтверждающих ошибки знаков не нашёл, и отнёс журнал старшему офицеру связи, и тот, прочитав, ничего не сказал и пошёл с журналом наверх, к командующему.