Генерал-полковник Герман Гот, командующий третьей танковой группой, пятидесяти шести лет, в немецкой армии с тысяча девятьсот четвёртого года, ветеран Соммы, Шампани, польского сентября, французского мая и балканского апреля, командир танковых соединений в трёх кампаниях подряд, человек коротконогий, плотный, с лицом, которое в офицерском корпусе называли «бульдожьим» (это словечко придумал ещё начальник его штаба в Польше), стоял в эту минуту у окна второго этажа школы и смотрел на восток, в ту сторону, где в шестнадцати километрах располагались передовые позиции его частей. Снег шёл редкими, медленными крупными хлопьями, и в темноте раннего декабрьского утра был виден лишь смутно, по белому отсвету на сером, и Гот стоял у окна не для того, чтобы что-то увидеть (видеть в эту минуту было нечего), а потому, что у окна стоять было привычно и потому что в комнате за его спиной топилась голландская печь, и от печки шёл сухой, душный, не вполне приятный жар, и Гот предпочитал стоять у холодного стекла и чувствовать через шинель тонкое дуновение мороза, чем сидеть в кресле и потеть.
Старший офицер связи, майор фон Шварцкопф, пруссак, тридцати восьми лет, родственник того самого Шварцкопфа, которого Гот знал ещё по штабу Рейхенау в тридцать девятом году, вошёл без стука, потому что входить без стука было разрешено только трём людям в этом штабе, и он был один из трёх, и подошёл к Готу. Гот не обернулся.
— Командующий. Шифрограмма из штаба группы.
— Читайте.
— «Командующему третьей танковой группой. Генерал-полковнику Готу. Лично. Первый этап: отвести войска на промежуточный рубеж Ржев — Зубцов — Сычёвка. Привести части в порядок, пополнить боеприпасы. Срок: к двадцать пятому декабря. Второй этап: продолжить отход на основной рубеж обороны Великие Луки — Витебск, по Западной Двине. Срок выхода на основной рубеж: не позднее пятнадцатого января. Планомерно, с арьергардами. Не допустить окружения отдельных частей. Технику эвакуировать, при невозможности уничтожать. Мосты взрывать при отходе. Подпись: начальник Генерального штаба сухопутных сил, генерал-полковник Гальдер.»
Гот выслушал. Не обернулся. Стоял у окна, смотрел в темноту, и в эти десять или двенадцать секунд после того, как Шварцкопф закончил читать, в нём не происходило никакого внутреннего движения, не возникало ни мысли, ни чувства, ни оценки, потому что приказ этот был такого свойства, какое лежит за пределами всех привычных оценок, и от которого первая защита человека, всю жизнь служившего в армии, — это пауза, в течение которой ум не работает, а просто стоит.
— Принесите.
Шварцкопф подошёл, протянул журнал. Гот взял, не глядя, потому что брать вещи у Шварцкопфа он умел, не глядя, после двух лет совместной службы. Поднёс журнал к окну, к смутному серому свету, и прочитал сам, своими глазами, своим внутренним голосом, который читал тексты приказов с тысяча девятьсот четырнадцатого года, и который умел отличать настоящий приказ от поддельного, и срочный от обычного, и важный от несущественного, и здесь видел приказ настоящий, срочный и важный, и ему оставалось только подчиниться. Перечитал ещё раз. Положил журнал на подоконник.
И только теперь, когда приказ был прочитан дважды и положен, в Готе проступила первая мысль.
Мысль была: впервые.
Впервые в его жизни он получал приказ на отступление. Польша была вперёд, от первого дня до последнего, по дороге, по которой шли разбитые польские полки в плен. Франция была вперёд, через Маас, через Соммский канал, через ровные поля Пикардии, до Ла-Манша. Балканы были вперёд, через горные перевалы Югославии, по серпантинам, на которых отлетали гусеницы, но сами танки шли. Россия была вперёд, от Бреста до Минска, от Минска до Смоленска, от Смоленска до Калинина, тысячу километров по нечеловечески длинным русским дорогам, через осень, через распутицу, через первый снег, через жёсткие морозы декабря. Вперёд. Всегда вперёд. Вперёд было направлением, которое он знал с двадцати лет, как знают родной язык: не учат, а дышат. Назад — это был чужой язык, на котором ему за всю его службу не приходилось говорить ни одного слова, и теперь, в пятьдесят шесть лет, в декабре сорок первого года, в школьном здании в семи километрах от Калинина, ему предстояло начать на этом языке говорить, и говорить связно, потому что отход — не бегство, отход — это сложное штабное искусство, которому в немецкой военной академии посвящали отдельный курс и которое Гот в свои годы знал только теоретически, по учебнику.