Утром шестнадцатого Гот сел в свой штабной «Хорьх» и проехал вдоль колонны от хвоста к голове, двенадцать километров, мимо грузовиков, мимо орудий на прицепах, мимо пехоты, которая шла пешком, в колонне по два, потому что грузовиков на пехоту не хватало, и грузовики были розданы только тыловым службам. Лица пехоты, которые он видел из окна машины, были серые, обветренные, с красными пятнами обморожений на щеках и носах, и у некоторых были обмотаны шарфы поверх касок, под подбородок, потому что без шарфа подбородок отмерзал. Каски они носили потому, что был приказ их носить, хотя в декабре сорок первого каска была скорее лишним грузом, чем защитой, и любая разумная пехота сменила бы их на тёплую шапку, но приказа на смену головного убора не было, и приказа на ношение шапок тоже не было, и поэтому они шли в касках, и под касками, сверху, мотались концы шарфов. На лицах у них не было ни страха, ни злости, ни даже усталости в обычном смысле слова, а что-то другое, чему Гот, проезжая мимо, не сразу подобрал название. Через минуту подобрал: терпение. То особое мужицкое терпение, какое русские называют словом «терпёж» и какое немцы в среднем не имеют, потому что воспитаны в дисциплине, а не в терпении, и по которому терпение и дисциплина — это разные душевные навыки. Но у его пехоты в это декабрьское утро шестнадцатого года появилось что-то похожее на «терпёж». Ему это не понравилось. «Терпёж» означал, что солдаты больше не верят в победу, а только переставляют ноги, потому что переставлять ноги — это всё, что им остаётся.
Они шли на запад. Впервые за всю эту войну — на запад. И каждый из них знал, что «на запад» означает «назад», и каждый молчал об этом, потому что произнести это вслух значило бы дать имя тому, чему имени давать ещё не пришло время.
Семнадцатого декабря, в семь часов утра, на правом берегу реки Тверцы, у деревни Медное, в двадцати четырёх километрах западнее исходных позиций, второй эшелон отхода — артиллерия и тяжёлое вооружение — закончил переход через мост, и саперная рота капитана Зильберхорна, тридцати лет, австрийца, родом из Зальцбурга, профессионального инженера-мостовика, за месяц до войны призванного в армию по специальности, начала закладывать заряды для подрыва. Мост был деревянный, на сваях, длиной сто двадцать метров, шириной четыре, построенный, по всей видимости, ещё в двадцатые годы, на смену старому, дореволюционному, разрушенному в Гражданскую войну. Зильберхорн осмотрел сваи, посчитал, выписал в журнал необходимое количество тротила, расставил подчинённых, и через пятьдесят минут заряды были заложены, провода протянуты на восточный берег, к ящику с подрывной машинкой, и Зильберхорн, докладывая Готу, который в это время приехал на берег, сказал коротко:
— Командующий. Готов взрывать.
Гот, стоявший у самой воды (вода в Тверце была не покрыта льдом до конца, а имела во многих местах полыньи и трещины, потому что течение в этом месте быстрое), посмотрел на мост. Это был тот самый мост, по которому он входил в эти места два месяца назад, в октябре, когда его танки шли на восток, на Калинин, и пыль из-под гусениц поднималась в воздух плотным жёлтым облаком, и ехавшие в танках командиры, высунувшиеся из башен, смотрели вперёд и видели Россию, которая лежала перед ними, как лежит перед едоком блюдо, и не знали ещё, сколько в этой России лежит, и какие у неё внутри размеры, и из чего она устроена. Тогда мост был для Гота началом чего-то — началом пути на восток, во вглубь страны, к её сердцу, где, как думал тогда штаб группы армий «Центр», в ноябре или, в самом крайнем случае, в начале декабря, всё закончится одним последним сильным ударом. Сейчас мост был концом — концом того, что начиналось в октябре, и концом всего, что произошло между октябрём и сегодняшним днём, и Гот смотрел на него, на серые брёвна, на снежные шапки на перилах, на полыньи под опорами, и думал, что в человеческой жизни иногда так бывает: один и тот же предмет в начале пути и в конце пути — два разных предмета, и невозможно после второго возвратиться к первому, как невозможно к молодости вернуться от старости, через семь дней или через семь лет.