— Взрывайте.
Зильберхорн повернул рукоятку. Взрыв был короткий, как кашель — глухой, низкий, без раскатистого эха, потому что снег в воздухе глушил звук. Мост приподнялся в воздух на метр-полтора, словно вздохнул, и опал. Два центральных пролёта обрушились вниз, в воду, между льдин, и пошли по течению, медленно поворачиваясь, словно не торопясь, потому что им теперь некуда было торопиться. На берегу, по обе стороны от того места, где только что был мост, остались два обрубка, три-четыре сваи каждый, торчащие из воды, как обломки зубов в челюсти у старика. И всё.
— Готово, командующий, — сказал Зильберхорн.
— Хорошо. На следующий мост.
Он сел в машину. Шофёр развернулся. По дороге обратно к голове колонны Гот молчал, и шофёр, ефрейтор Нагель, сорока двух лет, гессенский, профессиональный шофёр такси из Франкфурта-на-Майне, призванный в сорок первом и приставленный к Готу с июня, эту молчаливость знал по двум годам службы и не нарушал. Гот думал в это время о том, что взорванный мост — это мост, по которому русские не пройдут, и каждый километр, на который русские отстанут от его арьергардов из-за этого взорванного моста, — это километр, который сохранит ему какое-то количество жизней. Сколько именно — он не знал. Может быть, десять. Может быть, сто. Может быть, в этой войне таких десяток не пятнадцать, а пятьсот, и общее число сохранённых жизней наберётся в тысячи, и эти тысячи живых немцев, дошедших до Ржева и потом до Двины, и закопавшихся в землю на новом рубеже, и есть та цена, которую он, Гот, в эту неделю платит русским, сжигая мосты у них перед носом. Цена была честная, потому что в обмен на каждый сожжённый мост они получали жизни, которые иначе остались бы на дорогах между Калинином и Ржевом, и оплачивались эти жизни не русским мостом, а немецким сапёром, который рисковал жизнью, чтобы заложить заряд, и немецким арьергардом, который сидел два часа на перекрёстке, ожидая русских, чтобы дать им бой и потом отойти.
К полудню семнадцатого Гот достиг Старицы. В Старице он получил две вести. Первая — от штаба группы армий «Центр»: русские взяли Мгу. Вторая — от своего собственного штаба связи: на перегоне между Торжком и Старицей, в районе деревни Ставрово, в семнадцати километрах восточнее, остановились ещё три танка. Это были танки одной из его рот шестой танковой дивизии: радиаторы выдержали, но кончилось горючее, потому что подвоз горючего на эти три машины сорвался по причине того, что грузовик с цистерной был обстрелян накануне ночью русским лыжным дозором, и получил пробоину в бак, и вытек. Танки стояли на обочине, экипажи находились при них, и старший по званию, унтер-офицер Тильман, двадцати трёх лет, восточный пруссак, командир головного танка, ждал указаний.
Гот, выслушав, поехал к Ставрово сам, потому что три танка, оставленные на дороге, — это вопрос, который он не доверял никому, кроме себя.
Он приехал в час двадцать. Танки стояли, как и было сказано, на обочине, в трёх метрах друг от друга, развёрнутые носом на запад, потому что куда же ещё было их разворачивать. Снег лежал на броне сантиметров на пять. Маскировочные сети, которые в начале войны на броне обычно висели, были давно сорваны и потеряны, и танки были голые, серые, покрашенные в зимнюю краску, ставшую от грязи неузнаваемой. Экипажи — двенадцать человек на три экипажа — стояли группой, в стороне от машин, у обочины, грелись у небольшого костра, который кто-то из них разложил из обломков забора с близлежащей деревни, и грелись они тем обречённым образом, каким греются солдаты в чужой стране зимой, когда понимают, что ни одна из находящихся при них вещей в этом холоде их не спасёт, и что согреться можно только на минуту, и что минута эта кончится, и снова начнётся холод.
Тильман отделился от группы, подошёл, доложил.
— Командующий. Унтер-офицер Тильман, шестая танковая, головной экипаж первой роты. Три машины без горючего. Топлива нет. Подвоз сорван. Жду указаний.
Тильман был молодой, высокий, светловолосый, с обмороженным кончиком носа и ссадиной на левой щеке, видимо, от удара о броню при тряске. Он стоял по стойке «смирно», но не очень уверенно, потому что обморожение сковывало ноги, и валенки, которые он носил поверх кожаных сапог (валенки были трофейные, снятые с пленного русского ефрейтора), не сидели плотно. Гот посмотрел на него.