Восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого декабря отход продолжался в условиях, для которых учебников не было. Третий эшелон — танки и пехота — выходил последним, на разных участках в разное время, и арьергардные бои шли непрерывно. Шестая танковая дивизия выполняла свою задачу так, как должна была выполнять: на каждом перекрёстке рота с двумя танками и противотанковой пушкой держала русских передовых ровно два часа, потом отходила, и эти два часа давали тыловым колоннам пять километров разрыва, а пять километров — это была разница между «успели уйти» и «не успели». В двух местах, у Лотошина и у деревни Иваниши, арьергарды попали в неприятные стычки с русскими лыжными батальонами, выходившими из леса в неожиданных местах, и потеряли девятнадцать человек убитыми и двадцать восемь ранеными, но в целом задачу выполнили, и колонны прошли. Один раз русские едва не успели: двадцатого декабря лыжный батальон второй сибирской дивизии (Гот узнал название из перехвата, и название это его удивило, потому что вторая сибирская должна была быть на Калинине, а не у Старицы; видимо, перебросили) вышел на шоссе в районе деревни Семёновское в четырёх часах позади хвоста колонны. Четыре часа. Гот, узнавший об этом в восьмой час вечера, молча посмотрел на карту. Если бы они вышли на четыре часа раньше, перерезали бы шоссе, и второй эшелон артиллерии, шедший в это время по этому участку, оказался бы в ловушке. Артиллерия — двести двенадцать орудий, включая всю тяжёлую гаубичную в группе. Потеря артиллерии была бы потеря не дивизий, а половины боевой мощи группы. Четыре часа.
Война — игра часов. На этой войне четыре часа стоили двести двенадцать орудий.
Двадцатого декабря в четырнадцать ноль-ноль последняя немецкая колонна оставила Калинин. Шёл арьергард шестой танковой, с последним заслоном капитана Веннингера, тридцати двух лет, шваба, командира танковой роты, который нёс задачу: взорвать мост через Волгу после прохождения собственных машин, заминировать центральную площадь, оставить три ловушки в зданиях, и уйти. Веннингер выполнил задачу за сорок минут. Мост взорвался в четырнадцать сорок пять — тот самый мост, по которому Гот в октябре входил в Калинин.
Гот, ехавший в это время в трёх километрах западнее моста, услышал взрыв и не оборачивался. То, что было позади, — было позади. Он не из тех людей, кто оборачивается. Когда мост взорван, оборачиваться можно только мысленно, и мысленные оборачивания у Гота для каждого моста были свои, и каждый мост в эти декабрьские дни заслуживал двух-трёх секунд воспоминания, и каждые две-три секунды он этим мостам отдавал, не сводя глаз с дороги впереди.
К вечеру двадцать второго передовые части его группы вошли в Ржев. Город целый, с мостом через Волгу, с вокзалом, с железной дорогой на Вязьму и дальше на запад. Ржев был промежуточным рубежом, не конечным; отсюда, после недели отдыха, группа двинется дальше, к Двине, к основной линии обороны, которую Гальдер провёл по реке и на которой предстояло стоять всю зиму и, может быть, весну. Но неделя в Ржеве была нужна, как нужен привал на долгом марше: подтянуть тылы, залатать технику, дать людям выспаться.
Гот разместил штаб в гостинице на Советской площади (название площади оставили русское, не переименовывали, потому что переименование требовало политического решения, а политических решений в эти декабрьские дни никто не принимал; всем было не до того). Вышел из машины, вошёл в гостиницу, поднялся по лестнице в номер, который ему отвели на третьем этаже, и сел за стол.
На столе была карта. Та самая карта, на которой синие стрелки в течение пяти месяцев указывали на восток. Сейчас они были перечёркнуты красным. На карте были новые стрелки — тонкие, робкие, не уверенные в себе, но уже стоящие, уже нанесённые штабным карандашом, — и шли они на запад. Они шли с Калинина на Ржев, с Клина на Сычёвку, с Волоколамска на Гжатск, и кончались все на промежуточном рубеже, который через неделю тоже будет оставлен, и дальше, за ним, тонким пунктиром была обозначена основная линия — Великие Луки, Витебск, по Западной Двине, — и эту линию Гальдер определил как конечный рубеж обороны группы армий «Центр», и дальше этой линии отступать было нельзя.
Гот придвинул к себе чистый лист бумаги для донесения и взял ручку. Ручка была старая, ещё австрийская, серебряная, подарок от тестя ко дню свадьбы в восемнадцатом году, и ему тогда было двадцать три, и тесть, чиновник в венском магистрате, дарил ему ручку как символ грамотности, и Гот пользовался этой ручкой все двадцать три года совместной с женой жизни, и ни разу не потерял, и не сломал, и заправлял её чернилами раз в месяц, и она была одной из тех немногих личных вещей, которые он возил с собой по всем кампаниям.