Он написал донесение.
«Командующему группой армий 'Центр», генерал-фельдмаршалу фон Клюге.
Третья танковая группа завершила первый этап отхода на промежуточный рубеж Ржев — Зубцов — Сычёвка. Приказ выполнен в срок. Потери при отходе: шестнадцать танков уничтожены, шестьсот двадцать человек личного состава, из них убитыми сто восемнадцать, ранеными триста сорок четыре, обмороженными сто пятьдесят восемь. Боевой состав группы на двадцать второе декабря: семьдесят пять танков на ходу, восемнадцать тысяч личного состава, артиллерия в полном составе.
Промежуточный рубеж занят. Части приводятся в порядок. Продолжение отхода на основной рубеж Великие Луки — Витебск начнётся по мере прибытия тыловых колонн. Расчётный срок выхода на основной рубеж — десятое-двенадцатое января.
Противник преследует, но не навязал решающего боя. Арьергарды задачу выполнили. Все мосты на маршруте отхода уничтожены.
Оценка положения: отход выполнен успешно. Армия сохранена для дальнейших операций.
Подпись: командующий третьей танковой группой, генерал-полковник Гот.'
Перечитал. Поставил подпись. Передал адъютанту для отправки в штаб группы.
Армия сохранена. При Гитлере он написал бы другое донесение: «Калинин удержан до последней возможности. Потери катастрофические. Прошу подкреплений и горючего.» И не получил бы ни подкреплений, ни горючего, потому что подкреплений в группе армий «Центр» в декабре сорок первого не было, и горючего тоже не было, и через месяц он написал бы третье донесение, последнее: «Третья танковая группа прекратила существование вследствие исчерпания материальной части и личного состава.» И вместе с третьей танковой группой исчерпался бы и сам Гот, и не как командующий, а как личность, потому что командующий, исчерпавший свою группу не в победе и не в честном поражении, а в исполнении невыполнимого приказа, после такого исчерпания не живёт долго.
Этого не было. Был отход. Армия сохранена. И в этом сохранении армии состояла та простая, не парадная, не победная, но очень важная честь профессии, ради которой он, Гот, и шёл в шестнадцатом году в военное училище, и сорок лет потом учился, и которую теперь, в Ржеве, в декабре сорок первого года, в три часа дня двадцать второго декабря, в номере гостиницы на третьем этаже, он сберёг, сохранил, не растратил, и чувствовал по этому поводу не радость, не торжество, не победный подъём, а тихое усталое уважение к себе самому, к своей армии, к Гальдеру в Берлине, и даже, со скрипом, к Беку, которого не любил и которому не доверял, но о котором в эту минуту думал с той тяжёлой признательностью, какую не любящему политическую перемену старому профессионалу-военному приходится платить тому политику, который этой переменой невольно спас его собственное звание, армию и честь.
Он отложил ручку. Встал. Подошёл к окну. За окном был Ржев, зимний, белый, тёмный в местах пожаров, целый в большей части. Волга замёрзшая, чёрная под льдом, мост на ней цел, потому что русские мост в октябре успели взорвать только частично, а немцы потом восстановили, и теперь мост снова стоял и снова был немецкий, но ненадолго: через неделю, когда группа двинется дальше, к Двине, этот мост тоже взорвут, и Ржев останется позади, как остались позади Калинин, и Старица, и все остальные русские города, через которые прошёл его отход. На западе, за Ржевом, лежала Смоленщина, и за ней Белоруссия, и за ней Польша, и за ней — Германия. Тысяча километров. По прямой, по рельсам, по дорогам, на которых Гот сорок лет назад, мальчиком, ездил с родителями в Берлин, и потом, юношей, ездил один в Бреслау, в Военную академию, и потом, всю взрослую жизнь, ездил между гарнизонами, по всем дорогам этой большой и старой Германии, и на которых каждый камень был ему знаком.
Дома.
Он подумал это слово впервые за пять месяцев. С июня он не думал о доме. С июня дом был отделён от него фронтом, расстоянием, делом, ответственностью, и думать о нём значило бы расслабляться, а расслабляться было нельзя. Сейчас, в Ржеве, в эту минуту, когда армия была сохранена, и приказ выполнен, и донесение отправлено, и за окном лежал зимний город, и до Германии тысяча километров, дом проступил.
Жена. Гертруда, шестидесяти двух лет, в Дрездене, в их большом старом доме на Бергштрассе, который они купили в двадцать восьмом году и в котором прожили тринадцать лет до начала войны. Сын, Гельмут, лётчик, в эскадре Мёлдерса, базирующейся сейчас под Брянском (Гельмуту тридцать один год, он женат на актрисе из берлинского театра, у них двое детей, и Гот видел внуков последний раз весной сорокового). Дочь, Хельга, замужем за врачом в Лейпциге, с двумя дочерьми. Сад. У Гота был сад при доме на Бергштрассе, и в саду были розы. Розы посадил его покойный отец в двадцать четвёртом году, когда дом ещё принадлежал не Готу, а его старшему брату; и потом, когда в тридцать первом старший брат умер, дом перешёл к Готу, и розы перешли вместе с домом, и Гот, который в розах ничего не понимал, посадил их обихаживать одного знакомого садовника из соседнего участка, и тот ухаживал за ними двенадцать лет, и розы цвели каждый июнь, и Гертруда срезала их и ставила в синюю вазу на обеденный стол.