Здесь — одна тысяча шестьсот семьдесят пять. Не армия — обочина армии. Обмороженные, отставшие, больные, перепутавшиеся в метелях. Те, кто оторвался от своих и не догнал. Не пленные в военном смысле, а потерявшиеся.
А армия — ушла. Гот — в Ржеве, отдыхает перед следующим этапом отхода на Двину. Линдеман — в Любани, окапывается. Клейст — отходит на Никополь. Вся группа армий «Центр» и часть группы армий «Север» отошли организованно, по приказам Гальдера, на промежуточные рубежи, а оттуда двинутся дальше, к основной линии, которую Гальдер провёл по двум рекам — Западной Двине на севере и верхнему Днепру на юге, — аккуратно, с арьергардами, со взорванными мостами, с инженерными работами на новом месте. И этот основной рубеж — Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв — был ровный, речной, без выступов и мешков, которые можно срезать. Линия грамотного штабиста, не безумца. Двина широкая, глубокая, с крутыми берегами; Днепр в верхнем течении уже, но тоже серьёзная преграда. Две реки, за которыми можно стоять всю зиму и всю весну, и за которые танки через лёд не пойдут, потому что лёд на реках с течением ненадёжен, подмывает снизу. Гальдер считал не города, а реки. И в этом расчёте — по рекам, а не по политической карте — читалась та самая профессиональная опасность, о которой Волков думал всю последнюю неделю.
Гальдер выбрал линию, которую за неделю не снять. Возможно, не снять и за месяц. Возможно, придётся брать её весной, по жидкой грязи, обходом, с большими потерями. Форсирование Двины — операция, для которой нужны понтоны, артиллерия, авиация, и всё это нужно подтянуть, рассчитать, подготовить. Не лобовой штурм, а штабная работа на месяцы.
Волков провёл по этой линии ногтем. От Великих Лук до Могилёва — около пятисот километров. По всему этому фронту — теперь река, а за рекой окопы, дзоты, минные поля, заслоны, артиллерия. И за этими окопами — армия, целая, двадцати восьми дивизий первого эшелона, плюс резервы, плюс пополнения, которые в течение зимы будут идти из Германии по железной дороге, через Польшу, на восток.
Он отвёл ноготь от карты. Сел в кресло. Закурил.
Курить ему было нельзя — врач запретил ещё в октябре, по поводу болей в груди, которые приходили по ночам и которые Волков объяснял себе нагрузкой, а врач — началом стенокардии. Волков курил всё равно, не потому, что не верил врачу, а потому, что в эти ночи, после полуночи, без трубки было нечем заполнить руку, а пустая рука рядом с табачной коробкой — это рука, которая дрожит, и дрожь эту видит секретарь Поскрёбышев, входя с очередной сводкой, и видеть её Поскрёбышеву Волков не хотел.
Он сидел и курил. Курил трубку, набитую табаком из коробки «Герцеговина Флор», той самой, какая стояла на столе всегда, и из которой Сталин в его прежней истории курил столько же, и которую Волков сохранил как часть роли. Дым шёл в потолок медленно, тонкой струёй, и в дыме проступала та мысль, ради которой Волков сегодня ночью включил электрический свет и сидел в кресле один: мысль, которая до этой минуты в нём не сложилась, и которую он сейчас должен был сформулировать, чтобы понять её до конца.
Мысль была — про армию.
Не про немецкую. Про свою.
Конев, Рокоссовский, Мерецков, Тимошенко, Кирпонос — все пять командующих фронтами в декабре сорок первого года были люди способные, опытные, прошедшие финскую и Халхин-Гол, читавшие штабные курсы, понимавшие манёвр, знавшие тактику и стратегию настолько, насколько в советской армии можно было это знать. Все пятеро в эту неделю получили приказ на наступление, и все пятеро его выполнили: продвинулись, освободили территорию, отбросили противника. Один из пяти — Мерецков — действовал лучше других, потому что у Мерецкова был узкий участок, и масштаб задачи был с ним соразмерен. Остальные четверо действовали удовлетворительно, и в учебнике их действия описывались бы как пример успешного зимнего наступления.
Но это не учебник. Это реальность, в которой немецкая армия умна и отступает заранее. И в этой реальности пятеро его командующих фронтами действуют так, как действовали бы не при умном немце, а при глупом, при том самом, который стоит на месте до последнего и даёт окружить себя в котлах. Они идут вперёд лобовыми ударами, по уставу зимы тысяча девятьсот сорок первого года, и упираются в пустоту, потому что противника на их фронте нет, противник ушёл. Они занимают пустоту. Они докладывают взятие пустоты как победу. Они выходят на пустые позиции и начинают преследование, которое никого не преследует, потому что противник уже вне досягаемости.