— Слушаю, товарищ майор.
— Атака отменена. Противник ушёл. Далеко — на Оршу и на Витебск, к Двине.
Ефремов помолчал, не выказав ни удивления, ни облегчения, потому что выказывать чувства не было в его привычке, и потому, что он знал, что у командира на эту минуту другой какой-то план и его задача — выслушать.
— Куда нам?
— На плацдарм. Занять, закрепиться. Разведку в четыре, батальон — в семь. Подними роту, проверь маршрут. Подрезова посади на телефон, держи связь со штабом.
— Ясно, товарищ майор.
Ефремов вышел. В блиндаже стало тихо. Через минуту вошёл Колосов — сержант, восемнадцати лет, старший разведгруппы, попавший в батальон в октябре рядовым и за два месяца научившийся не высовываться из траншеи, не отвечать на немецкие шумовые провокации, не отвлекаться на собственные мысли, когда нужно слушать звуки в ничейной полосе, и нескольким другим простым правилам, которым в учебке не учили, потому что в учебке учили другому, более общему. Колосов был ещё молод, и от этого у него на щеках держался румянец, какой бывает у юношей, не успевших пройти зимнюю кампанию полностью; через год этот румянец у него сойдёт, и щёки станут серыми, как у Ефремова, но в это утро двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок первого года он ещё был.
— Колосов.
— Слушаю, товарищ майор.
— Атака отменена. Идём в четыре с разведкой. Назначаю тебя старшим. Десять человек, осторожно. Мины. Если чисто — даёшь сигнал, в семь батальон выходит.
Колосов посмотрел на него. В глазах у него было то самое мальчишеское выражение, какое появляется у молодых бойцов, когда им впервые поручают что-то, что прежде поручалось более опытному, и которое сменится через два-три раза выполнения такого поручения на спокойное выражение взрослого человека, и тогда щёки утратят румянец.
— Понял, товарищ майор.
— Колосов.
— Слушаю.
— Не торопись. Мины. И помни: они ушли четыре дня назад. Ловушки — в первую очередь на видных местах. На бруствере, на тропинках, на входах в блиндажи. И в самих блиндажах — растяжки. Не открывай ни одну дверь, пока сапёр не проверил. Не трогай ничего на столах — ни кружки, ни бутылки, ни котелки. Под любой вещью может быть нажимной взрыватель.
— Понял.
Колосов вышел. Демьянов остался один. Положил листок с приказом на карту, рядом с фотографией Маши. Подумал, что нужно одеться полностью — а он сидел в шинели расстёгнутой — и встать, потому что лежать или сидеть в эту ночь смысла больше не было. Встал. Застегнул пуговицы. Поправил ремень. Вышел из блиндажа.
В четыре часа десять минут разведка Колосова — десять человек, во главе сержант Колосов и сержант Грушко, тридцати лет, кадровый, прошедший Буг и Березину, единственный во взводе человек, который видел немцев с шестого июля сорок первого года и который знал в темноте отличить немецкую мину от русской по щелчку детонатора при разминировании, — вышла из своих позиций и пошла по тропе в направлении плацдарма. Тропа была заранее проложена, по ней с конца июля каждые трое суток ходили парные дозоры, и каждый из десяти знал её на память, до каждого куста, до каждого пня. Шли по двое, в маскхалатах, без лыж (плацдарм был на твёрдой земле, не в снежной целине), молча, и снег под валенками не скрипел, потому что мороз был минус девять, и снег был мягкий, и в тёмном предрассветном небе над плацдармом не было ни одной немецкой осветительной ракеты, какие обычно вылетали каждые двадцать-тридцать минут, и от этого тишина казалась не природной, а намеренной, как казалась бы намеренной тишина в комнате, в которой только что замолчали все часы одновременно.
Колосов вернулся в шесть пятьдесят. Доложил.
— Товарищ майор. Плацдарм пуст. Траншеи открыты, блиндажи открыты, печки холодные. Ушли давно — следы на снегу прикрыты, тропинки не натоптаны со вчера. Заминировано серьёзно: на главной тропе нашли четыре растяжки, в первом блиндаже — мина под порогом, во втором — на двери, в третьем — нажимной под котелком на столе, как вы и говорили. Сапёры обозначили девять точек. Можно проходить по обозначенному. Дорогу через ничейную полосу проверили, мин на ней нет, потому что она наша. Потерь нет.
— Хорошо, Колосов. Веди в семь.
В семь часов пятнадцать минут утра, в условиях ясного, морозного, безветренного, ещё не светлого декабрьского неба, сорок седьмой отдельный стрелковый батальон майора Демьянова — сто девяносто три человека, в шинелях, в валенках, с автоматами ППШ, у кого они были (ППШ хватило не на всех, остальным были винтовки Мосина), с гранатами, с двумя пулемётами «Максим» на двух санях, с фельдшерицей и санинструктором, замыкавшими колонну, — выходил с правого берега Днепра по тропе через ничейную полосу к плацдарму. Шли по двое, в колонне, дистанция между парами три метра, чтобы при возможном шальном миномётном ударе не накрыло сразу всех. Демьянов шёл впереди, в голове колонны, потому что голова — место командира при первом выходе в новое место. Впереди него шли только два сапёра с щупами, проверявшие тропу, хотя тропа была проверена ещё ночью.