Он повернулся к Колосову.
— Колосов. Вторая рота — на правый фланг, организовать круговую оборону. Третья — в центре, у блиндажей. Первая — в тылу плацдарма, страховка. Сапёрам — продолжить разминирование. Связь — со штабом полка на каждые два часа.
— Понял, товарищ майор.
— И Колосов. Найди надписи на стенах. Все, что есть. Запиши. Может быть, что-то полезное.
— Понял.
Колосов спустился. Демьянов остался один на бруствере и стоял ещё минуту, глядя то на восток, на свои окопы, то на запад, в направлении ушедшего противника. Над плацдармом всходило солнце — низкое, декабрьское, бледно-жёлтое, не греющее, но дающее свет, и в этом свете снег искрился крупинками, и каждая крупинка ловила свет под своим углом, и поверхность плацдарма, ещё час назад серая в темноте, теперь сделалась белой и красивой, и эта красота была случайная, не имеющая отношения ни к войне, ни к тому, что на этой белой поверхности лежали мины и стояли траншеи, и в траншеях полтора часа назад стояли немецкие часовые, а теперь идут советские бойцы.
Через два часа, в четверть одиннадцатого, к Демьянову прибежал Колосов с записной книжкой.
— Товарищ майор. Записал.
— Читай.
Колосов открыл книжку. Прочитал первую запись:
— На стене первого блиндажа: «Эрих, 14.10.41, 21 год, Дрезден.» На дереве. По-видимому, кто-то ножом.
— Дальше.
— Второй блиндаж: «Курт Шмидт, госпиталь, 19.11.» Тоже ножом.
— Дальше.
— Третий блиндаж, тот, где фотография: «Карл В., 28.11.41, дом по матери.» Не знаю, что значит «дом по матери». Может, «домой», ну, пишет, что хочет домой к матери.
— Может быть.
— Четвёртый блиндаж — командирский, кажется. Там — большая запись на горбыле, у двери. Карандашом. По-немецки. Я не знаю немецкого, но цифры разобрал: «Нойман, 25.07.41 — 20.12.41, 149 Tage». Сто сорок девять дней. И подпись: «Нойман».
Демьянов задумался. Двадцать пятое июля. Это была дата захвата плацдарма; он знал её точно, потому что батальон выходил на эти позиции третьего августа, через девять дней после того, как немцы переправились и закрепились. Двадцатое декабря — дата ухода. Между ними — сто сорок девять дней. Полное число.
— Нойман.
— Так точно, товарищ майор. Подпись.
Демьянов кивнул. Сложил эту фамилию в своей памяти на полку, к которой был подписан ярлычок «противник, плацдарм». Пять месяцев Демьянов имел напротив себя противника, и противник этот был для него безымянной массой; в течение этих пяти месяцев он называл его по-разному в зависимости от обстоятельств — «фрицы», «немцы», «эти», «противник», — и в этих обозначениях не было лица. Сегодня лицо появилось. Лицо называлось Нойманом. Нойман сосчитал свои дни до последнего, и сто сорок девять его дней ровно совпали с теми же сто сорока девятью днями, которые Демьянов простоял напротив него. Демьянов, если бы вёл такой же счёт, тоже сейчас написал бы на стене своего командного блиндажа: «Демьянов, 03.08.41 — … 142 дня». Цифры были бы примерно такие же. И где-то, может быть, в мае или в июне сорок второго, или в сорок третьем, или в сорок четвёртом, в какой-то другой траншее, в каком-то другом блиндаже, в каком-то другом полузабытом советском городе, Демьянов и Нойман могли бы встретиться снова, в новом счёте дней, и счёт этот, вероятно, был бы более болезненным, чем сто сорок девять, отстоянных через Днепр.
— Колосов.
— Слушаю.
— Перевод запиши. Запись Ноймана. Я хочу, чтобы это было в полковой документации.
— Понял.
Колосов записал. Закрыл книжку.
— Что ещё, товарищ майор?
— Иди, расставляй посты. И Колосов.
— Слушаю.
— Когда будешь в третьем блиндаже — фотографию, что на нарах, не убирай. Пусть стоит.
— Понял.
Колосов ушёл. Демьянов спустился с бруствера, прошёл по траншее — теперь по своей, потому что плацдарм с этого утра был его, советский, занятый сорок седьмым отдельным стрелковым батальоном, — и пошёл к той тропе, которая вела обратно через ничейную полосу к его прежним позициям. Ему нужно было вернуться в свой блиндаж, чтобы взять кое-какие вещи: тетрадь, свою стереотрубу, личные бумаги. Прежний блиндаж теперь, по всей видимости, должен был быть оставлен и стать вспомогательным или санитарным; новый штаб батальона он переносил сюда, на плацдарм, в немецкий командирский блиндаж, в тот самый, где на горбыле было выведено «Нойман, 149 Tage». Этого требовала логика обороны: командир должен сидеть на главной позиции, не на тыловой. И это требование сейчас приводило к тому, что Демьянов в течение ближайших суток будет жить в блиндаже Ноймана, спать на тех же нарах, на которых спал Нойман, греться той же буржуйкой, что и Нойман, и смотреть из тех же бойниц. А Нойман в этой точке пространства больше никогда не будет, потому что Нойман в эту минуту, по всей видимости, был где-то далеко на западе, в колонне, идущей к Орше, и думал о своих ста сорока девяти днях так же, как Демьянов думал о Ноймане в эту минуту.