На шестой день Карбышев позвонил в Москву.
— Товарищ Сталин. Волоколамский участок. Двадцать два дзота построены, восемь строятся. Траншеи — семь километров из сорока. Противотанковые рвы — на ключевых участках, четыре из десяти. Минные поля — три полосы перед передним краем на центральном участке, остальные — по мере подвоза мин. Тридцать пулемётных колпаков установлены.
— Сибирские дивизии прибудут послезавтра.
— Знаю. Позиции для них готовы: первый и второй батальонные районы, от Волоколамска до отметки сто сорок. Третий район — через двое суток.
— Гот?
— По данным разведки, в ста километрах. Распутица замедлила, но не остановила. Если подморозит — пойдёт быстрее. Через пять-семь дней выйдет к участку.
— Успеете?
— Успею. Не всё, но главное. Дзоты, минные поля, рвы на направлениях танкодоступной местности. Траншеи — не все, но достаточно, чтобы дивизии было куда встать. Остальное достроим под огнём, если придётся.
— Под огнём строить труднее.
— Труднее. Но можно. На Луге строили под огнём, на Днепре строили под огнём. Люди привыкают.
Сталин помолчал. Потом сказал:
— Дмитрий Михайлович. Когда эта война кончится, я поставлю вам памятник. Из бетона. Метровые стены.
Карбышев позволил себе усмехнуться. Шутка была не смешной, но была человеческой, и от Сталина он их слышал редко.
— Лучше дайте ещё мин, товарищ Сталин. Памятник подождёт.
Положил трубку. Надел шинель. Вышел на участок. Люди копали, пилили, таскали, забивали. Пятьдесят тысяч человек, и каждый — лопата, и каждая лопата — горсть земли, и каждая горсть — сантиметр бруствера, который через неделю остановит пулю, или осколок, или танк.
Он шёл вдоль траншеи, проверяя глубину, и рейка в его руке была такой же привычной, как ложка за обедом. Два метра — хорошо. Метр семьдесят — мелко, докопать. Метр девяносто — нормально, но лучше два. Два — значит, человек стоит по маковку, и осколки идут над головой, и если лечь на дно — не достанут ничем, кроме прямого попадания.
Температура падала. Утром было плюс три, к вечеру — ноль. Ночью, вероятно, минус два-три. Земля начнёт схватываться. Копать станет тяжелее. Лопата, которая сегодня входит в суглинок на штык, завтра войдёт на полштыка, послезавтра — кирку.
Каждый день, каждый час — против Карбышева. Земля мёрзнет, бетон не схватывается, дни короче, руки у людей мёрзнут и работают медленнее. Но каждый день — и за него: Гот вязнет в грязи, его грузовики стоят, его танки ждут бензина, и каждый день, который Гот теряет, — это дзот, который Карбышев ставит.
Гонка. Не между армиями, не между генералами. Между инженером и генералом. Между лопатой и гусеницей. Между землёй, которая мёрзнет, и дорогой, которая тонет. Карбышев эту гонку не проигрывал. Пока не проигрывал.
Глава 9
Транссиб
На четвёртые сутки старший лейтенант Рябов перестал смотреть в окно. Привык: тайга, тайга, станция, тайга. Зелёное и белое. Ели, засыпанные снегом, и снег, проткнутый елями, и между ними — рельсы, две нитки железа, уходящие на запад, и его эшелон, который шёл по ним двенадцатый день.
Двенадцать суток от Читы. Двенадцать суток в теплушке, в которой помещалось сорок человек и размещалось пятьдесят два, потому что штатное расписание и реальность в армии совпадают только в учебниках. Печка-буржуйка посередине, нары в три яруса по бокам, дверь — щелястая, заколоченная изнутри двумя досками, и в щели дуло так, что те, кто спал у двери, просыпались с инеем на бровях.
Рябов спал на верхних нарах, над печкой, где теплее всего. Привилегия взводного: единственная, кроме права подниматься первым и ложиться последним. Его взвод — тридцать шесть человек, третий взвод второй роты 259-й стрелковой дивизии, Забайкальский военный округ, — лежал, сидел, курил и ждал. Двенадцать суток ожидания, и каждые сутки — тысяча километров ближе к месту, о котором никто не знал ничего, кроме слова «фронт».
Он вышел на разъезде — не станция, даже не полустанок, а разъезд, два запасных пути рядом с основным, водонапорная башня, будка стрелочника. Эшелон встал на двадцать минут: набор воды, проверка букс, оправка. Пятьдесят два человека из теплушки высыпали на снег, и снег под ними стал жёлтым за минуту, и пар поднимался в морозном воздухе, и Рябов подумал, что так, наверное, выглядит стадо на водопое — только наоборот.