Порт был готов. Два портальных крана — третий разбомбили в августе, и от него торчал скелет, ржавый, покосившийся, — работали, проверены, смазаны. Платформы стояли на рельсах у причалов, открытые, пустые. Грузчики — три бригады, по двенадцать человек, работают в три смены — ждали в бараке у проходной, грелись у буржуйки, курили. Учётчица Вера Павловна сидела в будке с журналом и чинила карандаш перочинным ножом — аккуратно, экономно, потому что карандашей осталось четыре штуки, и каждый нужно было точить так, чтобы хватило на неделю.
Корабли пришли на рассвете семнадцатого, и рассвет в Архангельске в октябре — понятие условное: серая полоса над горизонтом, которая расширяется нехотя, будто свет экономят, как экономят всё остальное.
Грибов стоял на причале и считал дымы.
Одиннадцать.
Должно было быть двенадцать. Радиограмма, принятая вчера вечером, сообщала: конвой PQ-1 на подходе, потери — один транспорт, торпедирован на переходе, экипаж подобран эсминцем. Одиннадцать из двенадцати. Грибов не знал названия потопленного судна. Не знал, что было в его трюмах. Не знал, сколько тонн лежит сейчас на дне Баренцева моря, между Исландией и Архангельском, в воде, температура которой в октябре — плюс два.
Он постоял секунду, глядя на пустое место между одиннадцатым дымом и горизонтом, — место, где должен был быть двенадцатый. Потом отвернулся. Его дело — те одиннадцать, что дошли. Мёртвый корабль — не его ведомство. Живые — его.
Корабли входили в порт медленно, по одному, с лоцманом на борту. Двинская губа, широкая, мелкая, с фарватером, который нужно знать, иначе сядешь на банку. Лоцман, Кирилл Петрович, старик в бушлате и меховой шапке, который водил суда по Двине с двадцатых годов, стоял на мостике головного транспорта и показывал рукой: левее, правее, прямо. Головной — британский транспорт «Эмпайр Старлайт», три тысячи тонн водоизмещения, с ржавыми бортами и свежими заплатами на надстройке — следы не торпеды, а шторма: Баренцево в октябре треплет так, что заклёпки лопаются.
Грибов смотрел, как «Эмпайр Старлайт» подходит к стенке. Швартовая команда приняла канаты, завели на кнехты, подтянули. Трап пошёл вниз. С борта спустился офицер, британский, в шинели, из-под которой торчал воротник свитера. Лицо красное, обветренное, глаза воспалённые — восемнадцать суток в Баренцевом море, и по лицу видно каждые.
— Порт Архангельск. Начальник смены разгрузки. Добро пожаловать.
Офицер не понял по-русски, но кивнул. Переводчик перевёл. Офицер протянул папку — грузовые документы, перечень, тоннаж, распределение по трюмам.
Грибов раскрыл, пробежал глазами.
Трюм первый: алюминий в слитках. Четыреста двадцать тонн, в ящиках по двадцать килограммов, на поддонах. Ящики деревянные, обитые жестью по углам, и жесть блестела даже под пасмурным небом — новая, чистая, не тронутая ржавчиной. Алюминий был упакован так, как упаковывают драгоценности: плотно, без люфта, каждый слиток в промасленной бумаге. Грибов подумал: аккуратные люди. Тридцать лет он разгружал суда, и по упаковке всегда мог сказать, откуда груз. Наши — кое-как, ящик из горбыля, гвозди торчат. Немецкие — до войны приходили — педантично, каждый винтик в ячейке. Англичане — добротно, без педантизма, но крепко.
Трюм второй: авиационный бензин в бочках. Двухсотлитровые, стальные, и от трюма несло запахом, острым, сладковатым, от которого через десять минут начинала болеть голова.
Трюм третий: порох. Бездымный. Цинковые банки в деревянных ящиках, красная маркировка, «EXPLOSIVE». Грибов посмотрел на эту маркировку и подумал о том, о чём думал каждый портовый рабочий, когда-либо видевший красную полосу на ящике: если уронить — что будет? Ответ: ничего хорошего.
Трюм четвёртый: грузовики. «Студебекеры», в разобранном виде — кабины отдельно, рамы отдельно, мосты отдельно, колёса в связках. Каждая деталь в промасленной бумаге, каждый ящик с номером: 1А, 1Б, 1В, 1Г. Американцы умели упаковывать. Собирать будут на заводе в Горьком, не здесь. Здесь — перегрузить и отправить.
Одиннадцать таких кораблей. Грибов закрыл папку. Прикинул: одиннадцать судов, два крана, смена — восемь часов, три смены в сутки. Трое суток. Если не сломается кран, не начнётся шторм, не прилетят бомбардировщики. Три «если», каждое из которых в Архангельске сорок первого года — не «если», а «когда».
— Начинаем, — сказал он и пошёл к крану.
Разгрузка началась в девять. Крановщик Семёнов, мужик из Соломбалы, с руками, похожими на клешни: пальцы кривые, набитые, не разгибающиеся до конца. Тридцать лет на рычагах делают с пальцами то, что тридцать лет в окопах делают с нервами. Семёнов поднял первый ящик из трюма. Ящик шёл вверх, на стропах, покачиваясь, и на боку были напечатаны буквы: «ALUMINUM — HANDLE WITH CARE».