Куйбышев, Горький, Череповец. Грибов видел эти названия на путевых листах и не думал о том, что за ними стоит. Куйбышев — завод, на котором из его алюминия выдавят обшивку для истребителя, и истребитель поднимется в воздух через месяц, и пилот, чьего имени Грибов никогда не узнает, собьёт бомбардировщик, и бомба, которая была в том бомбардировщике, не упадёт на корабль, о котором Грибов ничего не знает.
Он не думал об этом. Думал о другом: второй конвой придёт через три недели. Нужно починить третий кран — с двумя на двенадцать кораблей не успеть, будет задержка, а задержка — корабли на рейде, а корабли на рейде — мишени для подводных лодок. Три крана — трое суток. Два — четверо-пятеро. Разница — сутки на рейде, и в этих сутках — торпеда, которая может прийти, а может не прийти, и Грибов не собирался проверять.
Нужно достать резиновые подкладки для бензиновых бочек — шинели не годятся на постоянное. Нужно починить Вере Павловне… нет, очки уже починил. Нужно написать рапорт, сухой, с цифрами, без лирики, потому что начальство читает цифры, а лирику пропускает.
Первый эшелон ушёл двадцать первого октября, в четыре утра. Сорок вагонов, алюминий, направление — юг. Машинист дал гудок — короткий, деловой — и паровоз потянул состав, и вагоны лязгнули сцепками, и поехали, и рельсы загудели, и Грибов стоял на платформе и смотрел, как последний вагон уходит в темноту, и красный фонарь на нём качается, и уменьшается, и пропадает.
Тысяча восемьсот тонн алюминия ехали на юг. Через Вологду, через Ярославль, через Казань, в Куйбышев. Через неделю — на заводе. Через три — обшивка. Через месяц — самолёты. Грибов этого не знал. Знал одно: ящики погружены, вагоны ушли, причал свободен.
Он постоял ещё минуту. Снег шёл над портом — мокрый, тяжёлый, октябрьский. Рельсы уходили на юг, блестящие, мокрые, и на них не было ничего — ни вагонов, ни фонарей. Пусто. До следующего конвоя — три недели. Три недели, чтобы починить кран, найти подкладки, подготовить бригады, проверить стропы.
Грибов повернулся и пошёл к Семёнову — договариваться насчёт третьего крана. Семёнов сидел в крановой будке, грел руки о кружку с кипятком. Увидел Грибова, кивнул.
— Третий?
— Третий.
— Стрелу выправим за день. Лебёдка — два дня, подшипник разбит, нужен новый. Есть один на складе, с довоенных запасов. Электрику — день. Итого четыре.
— Три.
Семёнов посмотрел на него. Не спорил. Допил кипяток. Встал. Пошёл к третьему крану, и Грибов пошёл с ним, потому что четыре дня — много, а три — правильно, и если Семёнов будет работать один, то четыре, а если вдвоём — три, и руки у Грибова были те же, что и тридцать лет назад: широкие, короткопалые, с мозолями, привычные к железу.
Мокрый снег шёл над Архангельском, над портом, над рельсами, по которым уходили на юг эшелоны. Первый конвой — первая ниточка длинной цепочки, которая начиналась в канадском руднике и заканчивалась в кабине истребителя над Ленинградом. Грибов был одним звеном — тем, которое перекладывает ящик с палубы на платформу. Маленьким, незаметным, незаменимым.
Третий кран они починили за три дня. Семёнов обещал четыре, сделал за три. Грибов не удивился: обещать с запасом и сделать быстрее — это портовое, это из той же породы, что считать ящики, когда считает учётчица, и чинить очки, когда есть проволока.
Глава 11
Смоленск
Демьянов починил печку третьего ноября, и это было событием. Не потому что печка была сложной — железная бочка, труба из гильзы 152-миллиметрового снаряда, дверца из куска брони, вырезанного из подбитого бронетранспортёра, — а потому что три недели без печки в блиндаже, где ночами минус пять, это три недели, за которые люди перестают снимать шинели, перестают разуваться, перестают чувствовать пальцы на ногах и начинают думать о тепле, как голодный думает о хлебе — неотступно, болезненно, на грани одержимости.
Печка задымила при первой топке — труба забилась сажей, потому что предыдущие три недели в неё набился мокрый снег. Демьянов сам прочистил, проволокой, стоя на бруствере и рискуя получить шальной осколок, потому что немцы кидали мины и по ночам, без прицела, просто чтобы не давать спать. Правое плечо, раненное на Березине в июле и заживавшее кое-как, без госпиталя, перевязанное фельдшером в окопе, — плечо ныло на каждом движении, и руку выше головы он поднимал с трудом, и проволоку толкал левой, а правой держался за край трубы, и от трубы шёл холод, металлический, мёртвый.