— Привезли утром, — сказал Кузьмич. — Двести банок. Ротный сказал — американская. Из Архангельска.
Из Архангельска. Через Баренцево море, через конвой, через порт, через эшелон, через полторы тысячи километров железной дороги, через склад, через грузовик, через овражек за вторым эшелоном — в котёл Кузьмича. Из Чикаго в Смоленск.
Обед раздали в котелки. У кухни стояла очередь — не обычная, равнодушная, а живая, с переговорами, с заглядыванием в котелок соседа, с тем нетерпением, которое бывает у голодных людей, когда пахнет мясом. Колосов, мальчишка из Рязани, получил свою порцию и стоял, держа котелок обеими руками, и не ел — смотрел. Будто не верил. Ефремов ткнул его в бок: «Ешь, а то остынет, потом опять каша будет».
Демьянов ел стоя, у бруствера, ложкой из алюминия, согнутой набок — уронил в августе, наступил, выправить не смог. Каша была горячей, густой, с кусками мяса, которые были настоящими — не жилы, не хрящи, а мясо, волокнистое, мягкое, тающее на языке. Он съел порцию, облизал ложку и поймал себя на мысли, что хочет ещё, и что это первый раз за месяц, когда он хочет ещё, потому что обычно порция кончалась, и он не чувствовал ни сытости, ни голода — просто переставал есть, потому что еды не было, и желание исчезало вслед за едой, как тень исчезает вслед за солнцем.
Вечером, когда стемнело и позиции затихли, Демьянов стоял у бруствера и смотрел на запад. Днепр, невидимый в темноте, шуршал внизу — не замёрз ещё, но скоро. Немецкий берег молчал: ни огонька, ни выстрела. Плацдарм Ноймана — Демьянов не знал фамилии немецкого генерала, но знал плацдарм по карте и по стрельбе — затих. С октября оттуда не стреляли, не шевелились, не атаковали. Сидели. Демьянов подумал, что немцы на плацдарме чувствуют то же самое, что его люди в траншее: холод, сырость, усталость и ожидание, и никто не знает, чего ждёт, и это незнание хуже холода.
Но он знал — или начинал догадываться. Грузовики в тылу. Офицеры с биноклями. Флёров с тремя боекомплектами. Тушёнка из Архангельска. Каждый признак по отдельности — ничто. Вместе — картина, которая складывалась медленно, как складывается мозаика, когда ты видишь только отдельные фрагменты, но угадываешь целое.
Что-то готовилось. Большое, тихое, невидимое. Не здесь — где-то за спиной, за Москвой, за Уралом. Оттуда шли эшелоны, и в эшелонах ехало то, чего он ещё не видел, но что скоро появится на этом фронте, и тогда тишина кончится, и начнётся другое.
Демьянов не знал, что именно. Но слово Флёрова — «скоро» — стояло в воздухе, как запах мясной каши из котла Кузьмича: невидимое, но ощутимое, и от него становилось теплее.
Он достал из кармана шинели письмо от Маши. Последнее, октябрьское, шедшее три недели. Маша писала из Саратова, куда эвакуировалась в июле: работает на заводе, точит снаряды, живёт в общежитии, соседка по комнате храпит, в магазине дают крупу по карточкам, мясо — редко. «Береги себя. Я жду.» Четыре слова, написанных круглым учительским почерком, и каждое весило больше, чем ящик со снарядами.
Он написал ей вчера. Не о тушёнке, не о Флёрове, не о грузовиках в тылу — об этом нельзя. Написал: «Жив, здоров, плечо не болит» — соврал про плечо, потому что правда про плечо — это тревога, а тревога — это бессонные ночи, а Маше и так хватает. Написал: «У нас тут печку починили, тепло». Написал: «Скучаю». Не написал: «Скоро всё изменится» — потому что не знал наверняка, а обещать то, чего не знаешь, хуже, чем молчать.
Убрал письмо. Поправил шинель. Пошёл проверять посты.
Ночь стояла тихая, морозная, со звёздами, которые в ноябре казались ближе, чем летом, будто небо опустилось и придавило землю, и холод шёл не снизу, от мёрзлой глины, а сверху, от звёзд, и ничто не могло его остановить — ни шинель, ни блиндаж, ни печка из бочки. Часовые стояли на постах, дышали паром, топали сапогами, и каждый третий оборачивался не на запад, к немцам, а на восток, к тылу, откуда доносился далёкий гул моторов — грузовики шли по дороге, один за другим, в темноте, и никто не знал, что в них, но все чувствовали: что-то меняется.
Демьянов дошёл до крайнего поста. Колосов стоял, винтовка на плече, воротник поднят. Не высовывался. Научился.
— Тихо?
— Тихо, товарищ майор. Только грузовики.
— Только грузовики.
Вернулся. В блиндаже было тепло. Печка работала. Портянки сохли на гвозде. Он лёг на нары, закрыл глаза и услышал, как за стеной, далеко, прошёл ещё один грузовик. Потом ещё один. Потом тишина.
Скоро.
Глава 12