Люди входили в траншеи, которые копали другие, и обживали их, как обживают чужой дом: переставляли ящики, расширяли ниши, врезали ступеньки. Блиндажи, построенные Карбышевым, были тесными — на восемь человек, а в отделении десять, — и двоим приходилось спать по очереди, и это было неудобно, но лучше, чем спать на снегу, а на снегу спали те, кто пришёл позже и кому блиндажей не досталось.
Сибиряки отличались от местных гарнизонов, и отличие было видно сразу: по движениям, по одежде, по тому, как стояли на морозе. Местные, те, что держали позиции до прихода дивизии, — ополченцы, истребительные батальоны, сводные отряды — мёрзли в шинелях и ботинках с обмотками. Сибиряки стояли в полушубках и валенках, и не переминались, и не прятали руки в карманы, и на минус десять смотрели так, как москвич смотрит на плюс десять — с равнодушием привычки.
Мороз пришёл второго ноября. Настоящий, сухой, с ясным небом и инеем на ветвях. Минус двенадцать утром, минус пятнадцать к вечеру. Дороги встали. Грязь, которая две недели не давала двигаться ни тем, ни другим, замёрзла и стала камнем, и на этом камне танки могли ехать, и грузовики могли ехать, и пехота могла идти, не проваливаясь по колено.
Громов стоял у бруствера и смотрел на северо-запад, в бинокль. Дорога из Калинина — прямая, обсаженная берёзами, белая от снега. По ней через день пойдут танки. Может, через два. Мороз открыл дороги, и Гот, который две недели стоял в грязи, двинется.
Он двинулся четвёртого.
Разведка доложила утром: колонна на дороге от Калинина, танки и грузовики, до полка. Дистанция — тридцать километров. Скорость — двадцать пять в час по мёрзлой дороге. К полудню будут у позиций.
Громов не торопился. Времени — четыре часа, и за четыре часа он сделал то, чему учился два года: расставил огонь. Артиллерию поставил по рубежам, пристрелянным за трое суток. Дзоты — огонь по сигналу, не раньше четырёхсот метров. Минные поля — между дорогой и первой траншеей, три полосы, обозначенные на карте, но не на земле, потому что снег засыпал и мины, и проходы, и отличить одно от другого мог только сапёр с картой.
Противотанковые ружья — по два на каждый дзот, расчёты в щелях рядом с амбразурами. На пятистах метрах ПТР не пробьёт ни лоб, ни борт «четвёрки», но на трёхстах — пробьёт борт, и Громов приказал: подпускать ближе, по лбу не стрелять, ждать борта, а борт будет, когда танк начнёт объезжать подбитого соседа или поворачивать у рва.
К одиннадцати часам немецкая колонна показалась на дороге. Громов видел их в бинокль: танки, «тройки» и «четвёрки», с пехотой на броне. Пехота была в шинелях — серо-зелёных, летних, тех самых, в которых немцы пришли в июне. На головах — каски, из-под касок — уши, красные, обмороженные, без шапок, без наушников. Пехотинцы сидели на броне, скорчившись, и их лица были серыми, как их шинели.
Громов посмотрел на своих. Полушубки, валенки, ушанки. Руки — в рукавицах, меховых, которые снимаются одним движением, когда нужно стрелять. Лица — обветренные, но не обмороженные. Людям холодно, но не настолько, чтобы замёрзнуть. Немцам — настолько.
Он подумал: это не равный бой. Не потому что мы сильнее. Потому что нам теплее.
Колонна остановилась в полутора километрах. Танки развернулись, пехота слезла с брони. Развёртывание заняло двадцать минут — медленно, потому что пехотинцы двигались скованно, руки не слушались, и ноги в сапогах, промёрзших насквозь, ступали неуверенно, как ступают люди, которые давно не чувствуют пальцев.
Артподготовка. Немецкие орудия — на дороге, на открытой позиции, потому что времени на окапывание не было, мёрзлая земля не копалась. Стреляли двадцать минут: 105-миллиметровые, по траншеям, по дзотам. Дзоты выдержали — три наката, Карбышевские. Траншеи пострадали: три прямых попадания, завалено два блиндажа, девять убитых. Но траншеи — это земля, а землю можно откопать.
Потом танки.
Двадцать машин, в линию, медленно, по снегу. За ними — пехота, густо, цепями, и Громов стоял на КП и считал: двести, триста, четыреста человек. Батальон. Против его полка, который стоял в траншеях и ждал.
Минное поле остановило три танка. Первый — подрыв под правой гусеницей, машина развернулась и встала. Второй — объехал, наехал на вторую мину, потерял обе гусеницы. Третий остановился сам, не решаясь ехать дальше, и начал стрелять с места.