Остальные прошли. Семнадцать танков вышли к противотанковому рву — четыре метра глубиной, шесть шириной — и встали. Через ров не переехать. Громов знал это, потому что Карбышев, чьё имя он выучил два дня назад, копал этот ров с расчётом на то, что танк глубже трёх метров не перелезет, а «четвёрка» — не лезет и через два с половиной.
Танки встали у рва и стреляли по дзотам. Осколочными, по амбразурам. Один снаряд попал в бронезаслонку — заслонка выдержала, но расчёт оглушён, пулемёт замолчал на три минуты. За эти три минуты немецкая пехота перебежала открытое пространство и спустилась в ров.
Во рву их ждал сюрприз, дно рва было залито водой. Вода замёрзла, и дно стало ледяным катком. Пехотинцы в сапогах с гладкой подошвой скользили, падали, не могли подняться по обледенелому скату. Те, кто карабкался на противоположную стенку, соскальзывали обратно. Ров стал ловушкой.
Пулемёт ожил. Дзот, замолчавший после попадания, снова заработал — расчёт очнулся, и станковый «Максим» ударил вдоль рва, по людям, которые скользили и падали и не могли ни подняться, ни убежать.
Громов скомандовал: миномёты — по рву. Батальонные 82-миллиметровые, четыре трубы. Мины ложились в ров, между стенками, и осколки шли вдоль, как по коридору, и каждый осколок находил цель.
Через десять минут немцы, оставшиеся во рву, перестали двигаться. Те, кто не спустился, отошли к танкам. Танки стояли у рва, стреляли, но стрелять было не по чему — дзоты за бруствером, амбразуры закрыты заслонками, и 75-миллиметровый снаряд «четвёрки» их не брал.
Второй заход — через два часа. На этот раз немцы привезли мостки — деревянные, лёгкие, для переброски через ров. Двое сапёров потащили мосток к краю рва, и один упал — пуля из дзота, — и второй упал следом, и мосток остался лежать на снегу, и никто за ним не побежал.
К трём часам дня немцы отошли. Семнадцать танков — два подбиты у рва противотанковыми ружьями, в борт, когда разворачивались, — пятнадцать ушли назад, к дороге. Пехота отошла, оставив на поле и во рву до ста человек.
Потери Громова: девять убитых, двадцать два раненых. Один дзот повреждён — заслонка заклинена, нужно менять. Боеприпасов израсходовано — четверть боекомплекта.
Он стоял на КП и смотрел на поле. Тела на снегу, серо-зелёные шинели на белом. Танк у рва горел, чёрный дым шёл вертикально — ветра не было, мороз держал воздух неподвижным. Тихо. Только потрескивал огонь в танке и скрипел снег под сапогами часового.
Громов подумал: два года я готовился. Два года в Чите, строевые, стрельбы, ночные марши по сопкам. И вот — первый бой. И он не был таким, как я представлял. Не было ужаса. Не было хаоса. Была арифметика: двадцать танков минус три на минах, минус два от ПТР, осталось пятнадцать. Батальон пехоты минус сто во рву. Дзоты стоят. Ров держит. Мины работают. Всё, что построил Карбышев, и всё, что привезли его сибиряки, сложилось, как складываются детали механизма, когда механизм собран правильно.
Вечером позвонил в штаб фронта, доложил. Голос на том конце — незнакомый, штабной — записал и сказал:
— Завтра ждите повторного. С усилением. Готовьтесь.
— Готов, — сказал Громов. И был готов: боеприпасы на три четверти, люди целы, дзоты стоят. Завтра придут снова. И послезавтра. И через неделю. Громов знал это по учебникам — немцы не отступают после первого отказа. Давят, давят, давят, пока не продавят или не выдохнутся.
Но голос на том конце линии добавил — другим тоном, тише, будто информация не для протокола:
— И ещё, полковник. Ваш сосед справа, на клинском направлении, — 371-я стрелковая, из Новосибирска. Прибыла вчера, занимает позиции. Слева, от Волоколамска к Истре, — 78-я, из Хабаровска. Свяжитесь с ними по координации огня.
Из Новосибирска. Из Хабаровска. Громов положил трубку и подумал: не он один. Не одна дивизия из Сибири — несколько. Эшелоны, которые везли его людей через всю страну, везли и других, и другие тоже были сибиряки, и тоже в полушубках, и тоже не мёрзли.
Вечером, когда ходил проверять позиции, увидел то, чего утром не было: в лесу за вторым эшелоном, под маскировочными сетями, стояли танки. Т-34, свежие, с заводской краской, которая блестела в свете луны. Громов насчитал двенадцать, прежде чем часовой — не из его дивизии, танкист — преградил дорогу.
— Товарищ полковник, дальше нельзя. Район закрыт.
— Чьи машины?
— Не могу сказать, товарищ полковник.
Громов не настаивал. Танки, которых не было утром и которые появились вечером, под сетями, в лесу за его позициями, — это не оборона. Оборона не прячет танки в тылу. Танки в тылу — подготовка к другому.