Арифметика, от которой хотелось встать и идти. Не сидеть — идти, вперёд, на запад, через Псёл, через поле, через промежутки, которые закрыты заставами и ничем больше. Полмиллиона против ста пятидесяти тысяч. Три к одному. В наступлении нужно три к одному. У него было три к одному.
Но — «ждать».
Позвонил Шапошников. Голос — хуже, чем в октябре. Одышка слышна даже через плохую связь, которая трещала и хрипела, как сам Шапошников.
— Михаил Петрович. Как обстановка?
— Готов, Борис Михайлович. Вы знаете, что готов. Я докладывал неделю назад, и позавчера, и сейчас докладываю: готов.
— Знаю. Ждите.
— Сколько?
Пауза. Шапошников думал — или дышал, что для него в последнее время стало одним и тем же: каждый вдох требовал усилия, и между усилиями помещалась мысль, одна, короткая.
— До декабря. Может, до конца декабря. Вы — последний.
— Последний?
— Последний удар. Когда немцы бросят всё, что есть, на затыкание дыр на севере — тогда вы. По пустому фронту. Полтава, выход к Днепру.
Кирпонос молчал. «Последний удар» — значит, перед ним будут другие. Мга? Москва? Смоленск? Он не знал деталей и не спрашивал: не его уровень, не его дело. Его дело — быть готовым. И он был готов.
— Понял, Борис Михайлович. Ждём.
— И ещё, Михаил Петрович. Днепр не форсировать. Дальше — весной.
Днепр не форсировать. Значит, Киев — не сейчас. Кирпонос положил трубку и посмотрел на карту. Киев был на ней — за Днепром, за Клейстом, за сотнями километров, которые ему предстояло пройти. Но не перейти через реку. Не сейчас.
Он встал, надел шинель, вышел из блиндажа. Утренний туман рассеивался, и Псёл был виден — тёмная полоса воды, ивы на том берегу, и за ивами — поле, и за полем — Украина, которую он сдал в сентябре и которую собирался вернуть в январе.
Четыре армии стояли за его спиной. Полмиллиона человек, которые в другой истории лежали бы в земле под Киевом. Здесь — стояли, живые, вооружённые, обученные, злые. И ждали.
Кирпонос прошёл по траншее первой линии. Бойцы — в шинелях, в ушанках, с автоматами на груди — смотрели на него, и он смотрел на них, и между ними не было слов, потому что слова «готов» и «ждать» уже были сказаны, и повторять не нужно. Они знали, что он знает. Он знал, что они знают. И все ждали.
У крайнего поста — наблюдательного пункта на холме, откуда видно на двадцать километров на запад — Кирпонос остановился. Стереотруба, часовой, блокнот наблюдателя с записями: 07:40 — движение автоколонны, направление юго-запад, три грузовика. 09:15 — дым из деревни Михайловка, предположительно полевая кухня. 11:00 — пешая группа, до взвода, от деревни к лесу.
Три грузовика. Взвод. Полевая кухня. Вот всё, чем Клейст шевелил на пятидесяти километрах фронта за утро. Вот всё, что стояло между Кирпоносом и Полтавой.
Он достал бинокль. Посмотрел на запад. Поле, серое, мокрое. Далеко — линия деревьев, за ней — деревня, из которой шёл дым. Полевая кухня — значит, живут. Живут, едят, мёрзнут, ждут. Как и его люди. Две армии, стоящие друг напротив друга, и между ними — сорок метров воды, которая ещё не замёрзла.
Когда замёрзнет — танки пройдут. По льду, ночью, без огней. Сто двадцать машин, в белом, по промёрзшему полю, через промежутки, которые Клейст не успеет закрыть, потому что закрывать будет нечем. И кавалерия пойдёт следом — глубже, дальше, к железной дороге, к складам, к штабам. И четыре армии двинутся вперёд, и Клейст побежит, потому что бегут все, когда три к одному и враг — в тылу.
Но это — потом. Сейчас — Псёл, туман, ноябрь. Сейчас — «ждать».
Кирпонос убрал бинокль. Повернулся. Пошёл обратно по траншее, мимо бойцов, мимо пулемётных гнёзд, мимо ящиков со снарядами, укрытых брезентом. Каждый шаг — по земле, которую его армия удерживала три месяца. Каждый шаг — к блиндажу, к столу, к карте, на которой Киев был отмечен кружком с надписью «противник», и надпись эта жгла, как ожог, который зажил, но ещё чешется.
Глава 14
Подводы
Лёд встал двадцатого ноября.
Не весь — у берегов, на мелководье, где глубина по пояс и дно видно через прозрачную, зеленоватую воду. Встал полосой, шириной в полкилометра от Осиновца, и Соловьёв утром пробурил три лунки на расстоянии ста метров друг от друга и сунул линейку. Двадцать. Двадцать один. Девятнадцать с половиной.
Двадцать сантиметров. Конная подвода с полутонной груза — предел. Полуторка — нет, нужно тридцать, лучше тридцать пять. До полуторки — ещё десять дней, если мороз продержится.
Соловьёв пришёл к Модину в семь утра, с линейкой и цифрами. Лицо у него было таким, каким бывает у человека, который три недели каждое утро измерял лёд и каждое утро говорил «мало», и сегодня впервые сказал «можно».