— Знаю. Подавите ключевые — те, что простреливают просеку и стык. Остальные — задача пехоты, гранатами и автоматами, после прорыва первой линии.
Командир танковой бригады:
— Если на выходе из просеки — противотанковые орудия?
— Разведка не обнаружила. Немцы считают просеку непроходимой и не ставят ПТО против болота. Но если обнаружатся — первые два танка принимают огонь на себя, остальные развёртываются и бьют с ходу. КВ первыми — лобовая броня выдержит.
— КВ четыре штуки. Два — на выходе из просеки. Два — в резерве?
— Два на выходе, два за ними, в пятидесяти метрах.
Вопросы длились час. Мерецков отвечал на каждый, и каждый ответ содержал расстояние, которое он измерил, или грунт, который он потрогал, или ориентир, который он видел. Не «предположительно» — «я был там, я видел». Командиры слушали, и Мерецков видел, как недоверие сменяется чем-то другим, не верой — вера слепа, а знанием: этот человек подготовился. Он не угадывает. Он проверил.
Совещание закончилось в шесть вечера. Командиры разъехались. Школа опустела. Стельмах, начальник штаба, остался и свернул карту.
— Товарищ генерал. Два дня — мало. Если немцы перебросят резервы с Синявинских высот…
— Не перебросят. Высоты — их главная позиция, они их не оголят. А резервов из тыла — откуда? Линдеман на голодном пайке, распутица съела его снабжение так же, как нашему. Он будет затыкать дыры тем, что есть, а того, что есть, не хватит на два прорыва одновременно.
Стельмах кивнул. Потом спросил:
— Вы уверены в просеке?
Мерецков посмотрел на него. Вопрос был не про просеку. Вопрос был про то, можно ли ставить тридцать танков и исход операции на одну дорожку через болото, которую проверил один человек с тетрадкой.
— Я уверен в глине, — сказал Мерецков. — Глина — под торфом, на глубине тридцать сантиметров. Промерзает при минус десяти за трое суток. Мороз стоит неделю. Глина промёрзла. Гать лежит. Танк пройдёт. Я проверил не тетрадкой, Стельмах. Ногами.
Стельмах ушёл. Мерецков остался один. Сел на парту — настоящую, школьную, маленькую, и колени упёрлись в крышку, и он подумал, что дети, сидевшие за этой партой, были ростом ему по пояс, и их проблемы были — арифметика, чтение, физкультура — а его проблема весит шестьдесят танков и шестьдесят тысяч жизней.
Два дня. Тридцать минут артподготовки. Просека. Стык. Мга.
Он встал, подошёл к окну. За окном — темнота, мокрый снег, далёкий гул мотора на дороге. Где-то на просеке, в четырёх километрах к западу, сапёры ночью укладывали последние брёвна гати. Ручными пилами, без моторов, без фонарей. Каждое бревно — шаг к Мге. Каждое — на слух, на ощупь, в темноте.
Через четыре дня он доложит Шапошникову: готов. Через шесть — Сталин скажет: «Пятнадцатого.» Через двадцать — либо Мга будет наша, либо шестьдесят танков останутся на просеке, и пять дивизий лягут перед Синявинскими высотами, и он, Мерецков, будет стоять в этой школе и объяснять, почему глина не выдержала.
Глина выдержит. Он проверял.
Глава 16
Мороз
Мороз пришёл внезапно. Гот проснулся десятого ноября в штабе под Клином, в доме, реквизированном у местного врача, и первое, что почувствовал, — лицо горит. Не от жара — от холода: печь, топившаяся всю ночь, погасла к утру, дрова кончились, и температура в комнате упала до нуля. На одеяле, том самом, врачебном, байковом, тонком, лежал иней. Дыхание выходило паром. За окном термометр, оставленный врачом на подоконнике, показывал минус двадцать два.
Минус двадцать два. Три дня назад было минус двенадцать, и это уже казалось холодом. Десять градусов за три дня — перепад, к которому не готова ни техника, ни одежда, ни люди.
Гот оделся медленно: пальцы не слушались, и пуговицы на кителе стали вдруг чужими, скользкими, будто принадлежали другой одежде. Он натянул шинель и перчатки — кожаные, офицерские, на тонкой подкладке, рассчитанные на берлинскую осень. Вышел во двор.
Колено, старое, кавалерийское, стреляло при каждом шаге — мороз вгрызался в сустав, как буравчик. Во дворе стояли два штабных «хорьха», и водители возились с моторами. Один лежал под машиной, второй крутил стартёр. Стартёр визжал металлически и зло, тем звуком, который на морозе слышен за километр. Мотор не схватывал.
— Масло замёрзло, герр генерал-полковник, — сказал водитель, вылезая. Лицо красное, руки в масле, которое при минус двадцати двух становится густым, как пластилин, и не стекает, а сидит на пальцах коркой. — Нужно разогреть картер. Костёр или паяльную лампу.
— Делайте.
Костёр под машиной. Доски от забора, огонь, запах дыма и масла. Гот стоял и смотрел, и думал о том, что полторы сотни танков его группы стоят сейчас на позициях, и у каждого — тот же мотор, то же масло, тот же мороз. Полторы сотни костров под полутора сотнями танков. И не у каждого есть доски от забора. На передовой нет заборов — есть мёрзлая земля, окопы и ветер, который при минус двадцати двух превращает мороз в нечто живое, с зубами.