Вчера вечером ужинали холодной кашей с тушёнкой: разогреть не удалось, кухня не доехала, грузовик встал, мотор замёрз. Тогда начальник штаба и сказал: «В 6-й танковой за ночь замёрзли три двигателя. Оптика покрывается инеем, прицелы не работают. Башенные погоны заклинивает — смазка густеет, башня не вращается. Танк, у которого не крутится башня, — это дзот. Неподвижная мишень.»
Гот тогда промолчал. Сейчас, глядя на костёр под «хорьхом», вспомнил и подумал: танк, у которого не крутится башня, — хуже, чем дзот. Дзот стоит в нужном месте. Танк с заклиненной башней стоит там, где замёрз.
По дороге к штабу Гот увидел танк. Три километра, которые в октябре занимали десять минут, теперь тянулись полчаса: «хорьх» буксовал на обледеневших колеях.
«Четвёрка» стояла на обочине, у берёзовой рощи, развернувшись башней к дороге. С первого взгляда — на позиции: замаскирована ветками, орудие направлено на запад. Со второго — мертва. Гусеницы вмёрзли в землю по второй каток, и вокруг катков намёрз лёд толщиной в кулак, серый, грязный. Башня стояла косо — заклинена, погон схватился. Из открытого люка мехвода торчала ветошь, которой ночью пытались утеплить двигатель. Не помогло: из-под капота тянулась замёрзшая лужа — антифриза не было, вода в системе охлаждения замёрзла, расширилась и порвала патрубки. Танк был мёртв так же окончательно, как если бы в него попал снаряд.
Экипаж, четверо, сидел у костра в трёх метрах от машины. Башнер помешивал котелок, в котором варилось что-то из консервов, и дым шёл горизонтально, потому что ветер дул вдоль дороги, низкий, ледяной. Командир танка, лейтенант, встал, увидев генеральский вымпел на «хорьхе», козырнул. Гот опустил окно.
— Что с машиной?
— Радиатор, герр генерал-полковник. Лопнул ночью. Ремрота обещала тягач и новый, но тягач не пришёл.
— Давно стоите?
— Третьи сутки.
Третьи сутки четверо мужчин сидели у костра рядом с мёртвым танком и ждали тягач, который не приходил, потому что тягач тоже замёрз, или сломался, или увяз, или все три вместе. Экипаж без танка — четыре едока и ни одного ствола. Мёртвый вес, который нужно кормить, и нечем, и незачем.
Гот поднял стекло. «Хорьх» поехал дальше. По обочинам стояли ещё две машины — грузовики, брошенные, с распахнутыми дверцами. В кабине одного сидела ворона и клевала что-то на сиденье — крошки, обёртку, бог знает. Ворона не улетела, когда «хорьх» проехал мимо. Вороны в России были другими, чем в Германии: наглее, толще и совершенно равнодушными к людям и технике.
К штабу добрался к девяти. Школа — опять школа, русские строили их с расточительностью, которая на войне оборачивалась удобством: просторные классы, печки, крепкие стены. В классе, где разместился штаб, было почти тепло — печь топили всю ночь, и дежурный офицер не давал ей погаснуть, подкидывая обломки парт, которые уже кончались.
Начальник штаба доложил.
— Обстановка, герр генерал-полковник. За ночь потери от обморожений: сто двенадцать человек. Из них тяжёлые — двадцать семь. Ампутации пальцев — девять случаев.
Сто двенадцать. За одну ночь. Без единого выстрела. Мороз убирал людей из строя тише, чем пулемёт, и вернуть их было нельзя — обмороженные пальцы не отрастают. Сто двенадцать в день — за неделю батальон. За месяц — полк. Арифметика, которая не нуждалась в пулях.
Вчера из полевого госпиталя прислали список ампутаций за неделю: тридцать семь пальцев рук, двадцать два пальца ног, четыре стопы. Список занимал полстраницы, и каждая строчка — солдат, который больше не нажмёт на спуск, не застегнёт ремень, не зашнурует сапог. Полстраницы, аккуратным почерком полкового врача.
— Деталь? — спросил Гот, потому что цифры не имели запаха, а деталь — имела.
Начальник штаба замялся. Потом сказал:
— Рядовой Кляйн, 6-я танковая. Часовой, ночная смена. Утром нашли на посту — стоял. Стоял, герр генерал-полковник. Винтовка в руках. Мёртвый. Замёрз стоя.
Замёрз стоя. Гот представил: человек стоит на посту, и мороз забирает тепло — медленно, градус за градусом, и человек не чувствует, потому что холод сначала болит, а потом перестаёт, и «перестаёт» означает, что тело сдаётся. И человек стоит, и винтовка в руках, и глаза открыты, и он мёртв, и ветер шевелит полу шинели, и никто не знает, в котором часу он перестал быть живым.