Рядовой Кляйн. Гот не знал его. Никогда не узнает. Но Кляйн стоял — стоял до конца, на посту, с винтовкой, как положено, и это было единственное, что Гот мог о нём подумать: он стоял.
— Зимнее обмундирование?
— Поступило частично. На тридцать процентов состава. Шинели утеплённые, перчатки, подшлемники. Валенок нет. Зимних сапог нет. Антифриза для техники — нет.
Семьдесят процентов его солдат стояли на морозе в летнем — в тех самых шинелях, в которых пересекли границу в июне, когда было плюс двадцать пять. Через них мороз проходил, как нож через масло. Некоторые подкладывали газеты — засовывали на грудь, под китель, потому что газета — слой, а каждый слой — градус. В армии, которая четыре месяца назад считала себя лучшей в мире, солдаты утеплялись газетами.
— Танки?
— На ходу — девяносто четыре из ста сорока. Остальные — замёрзшие двигатели, лопнувшие радиаторы, заклиненные башенные погоны. Ремонтники работают, но масло не разогреть, и инструмент примерзает к рукам.
Девяносто четыре. В октябре, когда он брал Калинин, было сто сорок. Сорок шесть танков не подбиты — съедены морозом, грязью, отсутствием запчастей. Мороз оказался противником, у которого нет штаба, нет стратегии и нет слабых мест.
— Дороги?
— Промёрзли. Проходимы. Снабжение восстановлено — грузовики идут.
Единственная хорошая новость. Мороз, который убивал людей и технику, одновременно вернул дороги: грязь, которая две недели не давала двигаться, стала камнем. Грузовики снова шли, бензин поступал, снаряды доезжали до батарей. Парадокс, от которого хотелось смеяться, если бы смех не замерзал на губах: тот же мороз, который ломал двигатели, позволял довезти бензин для этих двигателей.
— Противник?
Начальник штаба развернул карту.
— На Волоколамском направлении — без изменений. Попытка прорыва четвёртого ноября — отбита. Потери: пять танков, до ста пехотинцев. Укреплённая линия не прорвана. По данным разведки, на линии появились свежие части — дивизия, предположительно из Сибири. Зимнее обмундирование, автоматическое оружие, хорошая подготовка.
Гот посмотрел на карту. Волоколамское направление — единственный оставшийся путь.
— Из Сибири. Разведка уверена?
— Пленный, взятый позавчера. Рядовой, 259-я стрелковая дивизия. Дислокация до переброски — Чита. Забайкальский военный округ.
Чита. Забайкалье. Шесть тысяч километров от Москвы. Дивизия, которая два года стояла против Квантунской армии и которую сняли с позиций и перебросили на запад. Это означало одно: русские не боятся японского удара. Не боятся, потому что знают. Или готовы рискнуть, потому что Москва важнее.
Сколько таких дивизий? Одна? Три? Десять? Транссибирская магистраль — двенадцать суток от Читы до Москвы. Конвейер, который может работать неделями. Каждые двенадцать суток — ещё одна дивизия, двенадцать тысяч человек в полушубках, в валенках, с автоматами. Готовых к зиме, для которых минус двадцать два — рабочая температура.
— Второй доклад, — сказал начальник штаба.
Гот кивнул.
— Повторная атака на Волоколамском, девятого ноября. Две танковые роты, батальон пехоты. Результат: прорыв первой линии на участке триста метров.
Триста метров. Гот ждал продолжения, потому что «триста метров» — это начало фразы, а конец всегда один.
— Контратака русских — силами до батальона. В белых маскхалатах, поверх полушубков. С автоматами. Удар с фланга, из леса, который мы считали непроходимым. Вышли на триста метров и открыли огонь. Наши не видели их до пятидесяти метров — белое на белом. Отброшены на исходные. Потери: семь танков, сто шестьдесят пехотинцев. У русских — минимальные.
Начальник штаба замолчал. Потом добавил, тише, так, что Гот понял: это из устного рапорта командира роты, не из сводки:
— Ротный сказал: «Они появились из снега. Не из леса — из снега. Поле было пустым, и вдруг в нём — люди, белые, с автоматами. Как призраки. Мы открыли огонь, но стрелять по белому на белом — это стрелять по ничему.»
Семь танков. За триста метров, которые утром взяли и к вечеру отдали. Семь — это почти десять процентов ходовых. Ещё три таких атаки — и танков не останется.
Но не танки жгли Гота. Жгли маскхалаты.
— Белые, — повторил он. — Самодельные?
— По виду — из простыней. Нашиты поверх полушубков. Но эффективные: на снегу не видны до пятидесяти метров.
Из простыней. Русские нашивали простыни на полушубки. Бабья работа, нитка с иголкой, полчаса — и этого было достаточно, чтобы батальон стал невидимым. А его солдаты, в серо-зелёном, на белом снегу — мишени. Видны за триста метров. Разница — простыня. Кусок ткани ценой в копейки, которой у него не было, потому что никто в интендантстве не подумал, что армии, наступающей на Москву, понадобятся простыни.