— Торфяник. Непроходимый.
— Кто проверял?
Стельмах замялся. Проверять было некому и некогда. Фронт два месяца латал дыры и считал потери, и разведка местности стояла в списке приоритетов где-то между стиркой портянок и ремонтом бани.
— Я проверю, — сказал Мерецков.
Он не стал объяснять. Не стал говорить, что в тридцать девятом, командуя Ленинградским округом, объездил эти места на «эмке» и запомнил каждую дорогу от Волхова до Тосно. Не стал говорить, что именно за это его сюда назначили — не за звёзды на погонах, а за ноги, которые ходили по этой земле, когда она была тыловой, мирной и ничего не стоила. Сейчас стоила. Мерецков знал цену каждому километру между Волховом и Мгой, потому что каждый километр был жизнями, и жизней он считать умел.
Утром четвёртого числа он вышел из школы и пошёл на запад.
С ним были трое: адъютант, лейтенант-сапёр с миноискателем и старшина из разведроты, местный, из Киришей, который до войны работал лесником и знал здешние болота так, как хирург знает внутренности. Старшину звали Тарасов, и он был из тех людей, которые говорят мало, ходят тихо и замечают всё.
Шли не по дороге. Дорога — это артобстрел, наблюдатели, мины. Шли лесом, по тропинке, которую Тарасов нащупывал ногами, как нащупывают дно в мутной воде. Лес стоял мокрый, тёмный, с запахом прели и грибов. Берёзы уже облетели, осины догорали последним рыжим, и под ногами хрустела листва, набухшая водой, скользкая, как рыбья чешуя.
Мерецков шёл и смотрел. Не на деревья, не на небо — на землю. Земля говорила ему больше, чем любая карта. Глина — значит, танк пройдёт, если не раскиснет. Торф — значит, пехота пройдёт, а танк нет, провалится по катки. Песок — значит, окопы осыплются, нужны мешки или обшивка досками. Камень — значит, копать тяжело, зато стенки стоят.
Через два часа вышли к просеке. Широкая, прямая, метров шесть, заросшая кустарником и молодыми берёзками. Когда-то по ней возили лес, и рельсы узкоколейки ещё торчали из земли, ржавые, вросшие в мох.
— Куда ведёт? — спросил Мерецков.
— На запад, к Синявино, — сказал Тарасов. — Дальше развилка, одна ветка на Мгу, другая на Рабочий Посёлок. До войны по ней торф возили.
Мерецков присел на корточки. Потрогал землю рукой — холодная, влажная, но не жидкая. Под верхним слоем торфа — глина. Плотная, серая, та самая, из которой в этих краях лепят печи. Он взял горсть, сжал в кулаке. Глина не рассыпалась, не текла. Держала форму.
— Тарасов. Зимой эта просека проходима?
— Танком?
— Танком.
Тарасов подумал. Не быстро, не для виду — по-настоящему, перебирая в памяти зимы, которые видел здесь. Мерецков ждал. Он умел ждать, и это было, может быть, главное его умение.
— В декабре промерзает на метр, если морозы ранние. Торф сверху схватывается коркой, под ним глина. Тридцатьчетвёрка пройдёт, если не стоять. Если встанет — продавит корку и сядет.
— А если положить брёвна?
— Гать? Можно. Но шуму много, немец услышит.
— Если положить заранее. Ночами. За неделю до.
Тарасов посмотрел на него. Не удивлённо — оценивающе. Лесник смотрел на человека, который думал его мыслями, только дальше.
— Можно, — сказал он. — Лес рядом. Пилить бесшумно, ручными пилами, без моторов. Стелить ночью, маскировать днём.
Мерецков достал из полевой сумки тетрадь. Не блокнот, не планшет — обычную школьную тетрадь в клетку, толстую, на девяносто шесть листов, с надписью «Общая» на обложке. Он завёл такую ещё в тридцать девятом, когда планировал операцию против финнов, и с тех пор не изменял привычке. В блокноте мало места. В планшете неудобно писать. Тетрадь — в самый раз: и текст, и схема, и расчёт.
Открыл чистую страницу. Нарисовал просеку — двумя линиями, от края до края. Слева написал «Волхов», справа — «Мга». Между ними — расстояние, которое он сейчас прикинул на глаз и уточнит позже: двадцать два километра. Отметил развилку, о которой сказал Тарасов. Поставил вопросительный знак рядом: нужно проверить лично, что за развилкой.
Дальше — высоты. Синявинские высоты лежали западнее, между ним и Мгой, и Мерецков знал о них из тридцать девятого: плоские увалы, поросшие кустарником, с которых видно на десять километров в любую сторону. Кто держит высоты — контролирует подступы. Немцы их держали.
Он записал: «Синявинские высоты — ключ. Без них прорыв к Мге невозможен. Взять лобовым ударом — потери. Обойти с юга — болота. Обойти с севера — упрёмся в Шлиссельбург, в коридор, не развернёшься.»
И ниже: «Вариант: лобовой удар по высотам, но не в лоб, а со смещением. Артподготовка по центру, прорыв на левом фланге, где высоты ниже и немцы стоят реже. Просека — маршрут для танков. Гать — за неделю. Танки выходят на фланг немецких позиций на высотах. Пехота с фронта. Клещи, но маленькие, батальонного масштаба.»