Риббентроп:
— Это вопрос чести союзнических…
— Это вопрос арифметики, — перебил Гальдер. Он никогда не перебивал Риббентропа. — Семьдесят пять миллионов тонн стали, господин рейхсминистр. Честь стали не производит.
Кейтель — тот, которого за глаза называли «лакейтель», — посмотрел на карту, на папку, на Гальдера.
— Мой фюрер. Возможно, стоит отложить решение. До прояснения обстановки.
Гитлер молчал. Минуту, может, полторы. Смотрел на карту. На синие стрелки, упёршиеся в красные линии. На пустое пространство между Калинином и Москвой, где появились дивизии, которых не должно было быть. На Псёл, за которым стояли четыре армии, которых не должно было существовать.
— Хорошо, — сказал он. Тихо. Без монолога. — Отложим.
«Отложим» — слово, которое позволяло не потерять лицо. Но Гальдер знал: Гитлер вернётся. Не «отложит» — «отложит до послезавтра». Потому что Риббентроп уже говорил с японским послом, и нота подготовлена, и типография рейхсканцелярии набрала текст, и Гитлер не из тех, кто меняет решения. Он откладывает и возвращается.
Совещание закончилось в полдень. Офицеры расходились по коридору, длинному, бетонному, с лампами дневного света, которые гудели и отбрасывали на лица мертвенный оттенок. Браухич шёл рядом с Гальдером.
— Вы рисковали.
— Я считал.
— Он вернётся к этому. Через день-два.
— Знаю.
Браухич остановился. Посмотрел на Гальдера — долго, поверх воротника шинели, и в его глазах было то, чего Гальдер не видел пять месяцев: не усталость и не страх, а вопрос. Вопрос, который нельзя задать вслух в коридоре Вольфшанце, но который висел между ними, как дым от папиросы.
— Франц, — сказал Браухич. Имя, не звание. Впервые за год. — Арифметики недостаточно.
И ушёл. Шаги — медленные, тяжёлые, шаги человека, который сказал всё, что мог, и больше не скажет.
Гальдер стоял в коридоре. Арифметики недостаточно. Браухич прав. Цифры задержали решение на день, может, на два. Но Гитлер вернётся, потому что Гитлер не считает — Гитлер чувствует, и чувства не подчиняются столбцам, и воля не подчиняется логике, и через два дня нота будет отправлена, и семьдесят пять миллионов тонн американской стали начнут превращаться в танки, самолёты, корабли, и все эти танки, самолёты и корабли поедут через Атлантику, и Германия будет воевать на два фронта плюс Америка, и это — конец.
Арифметики недостаточно. Нужно другое.
Гальдер вернулся в кабинет. Сел за стол. Открыл дневник. Записал: «10 декабря 1941. Совещание у фюрера. Вопрос об объявлении войны США отложен.» Поставил точку. Подумал. Добавил одно слово: «Временно.»
Закрыл дневник. Достал из ящика письмо от Бека, полученное неделю назад, обычной почтой, в обычном конверте, без подписи. Текст, который непосвящённый принял бы за обсуждение охотничьего сезона: «Дорогой Франц, осенняя охота не удалась, как вы знаете. Зимний сезон обещает быть суровым. Может быть, стоит поменять егеря, пока лес не сгорел?»
Поменять егеря. Бек писал об этом с тридцать восьмого. Три года — письма, намёки, встречи на квартирах. Три года — и ничего. Потому что Гитлер побеждал: Польша, Франция, Балканы. Трудно менять егеря, когда лес полон дичи. Но лес горит. Дичь кончилась. Танковые группы стоят. Тысяча обмороженных в день. Четыре армии, которых не должно быть.
Гальдер убрал письмо. Не ответил пока. Но и не выбросил.
Мюллер появился в коридоре в половине шестого вечера, невысокий, в штатском пальто поверх костюма, с портфелем, который он никогда не выпускал из рук, потому что в портфеле — не бумаги, а привычка, а привычка — та же форма, только без погон.
Начальник гестапо не имел причин находиться в Вольфшанце 10 декабря. Его вызвали: доклад по «Красной капелле», советская агентурная сеть в Западной Европе, перехваченные радиограммы. Доклад занял двадцать минут, Гейдрих слушал по телефону из Праги, Гиммлер — из Житомира, где инспектировал полицию тыла. Рутина. Повод приехать — рутина.
То, зачем он приехал на самом деле, — не рутина.
Мюллер шёл по коридору и видел лица. Он всегда видел лица. Это было профессией. Больше двадцати лет в полиции — сначала баварской, потом имперской — научили его читать людей так, как Гальдер читал цифры: без эмоций, по признакам. Покрасневшие уши — волнение. Взгляд в сторону — ложь. Руки в карманах — неуверенность. Лица офицеров в коридоре Вольфшанце говорили одно: страх. Не перед русскими — перед решением, которое принял фюрер и которое все считали катастрофой и никто не мог отменить.
Никто, кроме.