В этот же час, в шестидесяти трёх километрах северо-западнее коридора, на западном берегу южной оконечности Ладожского озера, в маленькой деревне Осиновец, где стоял командный пункт ледовой автотрассы, шла обычная работа того дня, какие шли в Осиновце все восемнадцать предыдущих дней с тех пор, как на лёд вышли первые подводы, и потом первые грузовики, и потом следующие, и следующие, и следующие. Капитан третьего ранга Модин, начальник трассы, бывший в гражданскую морским артиллеристом, потом служивший в разные годы на Балтике и на Чёрном море, а с июля сорок первого года — комендантом порта Осиновец, к семнадцатому декабря был на трассе человеком, без которого трасса не работала бы, и это сознавали все, кто на ней работал, и Модин это сознавал тоже, и сознавал спокойно, как сознают люди, занимающие своё место не потому, что этого захотели, а потому, что это место оказалось на них.
Модин стоял на причале с шести часов утра и считал. Считать ему приходилось каждое утро, и он считал лично — не доверял адъютантам в том, в чём нужно убедиться самому. Он считал грузовики, возвращавшиеся с того берега. С полуночи и до семи утра, в течение этой ночи, на трассу вышли двадцать два грузовика-полуторки, и из них к семи утра вернулись двадцать. Двух не было. Это было нормально: двое из двадцати двух — четыре процента, в пределах нормальной убыли, обычно к восьми утра подтягивались опоздавшие, и сегодня тоже один из двух подтянулся к семи двадцать (шофёр Леонтьев из Тихвина, у которого по дороге заглох мотор и который простоял на льду полчаса, пока его не вытолкнул следующий грузовик). Один грузовик, шофёр Никонов, тридцати четырёх лет, тоже из Тихвина, к семи утра не подтянулся, и не подтянулся к семи тридцати, и не подтянулся к восьми, и Модин подошёл к Соловьёву, начальнику инженерной службы трассы, и сказал:
— Соловьёв.
— Да, товарищ капитан третьего ранга.
— Никонов не вернулся.
Соловьёв, мужчина пятидесяти восьми лет, инженер-гидротехник по образованию, до войны работавший в институте в Ленинграде, посмотрел на Модина устало, потому что слышал эту фразу в разных вариантах за последние восемнадцать дней раз пять или шесть, и каждый раз она означала, что нужно собирать аварийную бригаду и идти искать.
— Где?
— На двадцать третьем, наверное. Там, где звучит звонче.
— На двадцать третьем сейчас лёд тридцать восемь. Должно держать.
— Должно. Но Никонов из тех, кто на двадцать третьем не тормозит, а наоборот.
Соловьёв кивнул. Он знал Никонова. На двадцать третьем километре трассы, в том месте, где лёд был на полтора-два сантиметра тоньше, чем в среднем, у шофёров действовала строгая инструкция: не тормозить, не разгоняться, идти ровно. Большинство шофёров инструкцию соблюдали. Никонов соблюдал по-своему: не тормозил, но и не вёл ровно, давил на газ, считая, что чем быстрее проскочишь, тем меньше нагрузка на лёд в каждой точке. С точки зрения школьной физики это было неверно (нагрузка от машины на лёд практически не зависит от скорости), но Никонова в этом убедить было трудно, потому что Никонов был шофёр со стажем двадцать два года и уважал свой опыт больше, чем школьную физику.
— Высылаю, — сказал Соловьёв и пошёл к своей будке вызывать аварийную бригаду.
Модин остался на причале. Он стоял лицом к озеру, и видел перед собой белую плоскость, уходящую к тому берегу на тридцать два километра, и видел вешки с тряпками, торчавшие через каждые двести метров, и видел далеко-далеко, на пятом или шестом километре, точку, движущуюся к берегу, очередной возвращающийся полуторка, и за ней ещё одну точку, и ещё одну. Три машины из ночной смены, ещё на трассе. Они подойдут к девяти, разгрузятся, постоят полчаса, и пойдут обратно с порожним кузовом — днём ходить по трассе с грузом было опасно (немецкая авиация), и днём шли только пустые на восток, чтобы загрузиться в Кобоне и снова выйти на лёд после захода солнца.
В восемь часов сорок минут, в тот самый момент, когда под Малой Вишерой повторная артподготовка по последнему узлу немецкой обороны у станции достигала пика, на причал Осиновца принёс сводки штабной радист, рядовой Прохоров, девятнадцати лет, ленинградец, слабый и худой, как все ленинградцы в эти месяцы, но прыткий, потому что прыткий он был от природы. Он подошёл к Модину, отдал честь, и протянул листок.