Третья мысль пришла через ещё минуту, и была она: очень плохо.
Очень плохо — потому что Америка. Через шесть дней после Перл-Харбора, когда Конгресс наконец проголосовал за войну с Японией, Черчилль ждал второго голосования: за войну с Германией. Ждал его так, как ждут обещанный, но ещё не присланный продуктовый паёк: с тревогой, с раздражением на медлительность поставщика, но без сомнений в том, что паёк придёт. Паёк должен был прийти потому, что Гитлер собирался объявить Соединённым Штатам войну. Об этом докладывала разведка, об этом писал, прямо или косвенно, Геббельс, об этом говорили перехваты — нота лежала в типографии рейхсканцелярии и должна была пойти в эфир в один из ближайших дней, и тогда Конгресс проголосовал бы автоматически, и Америка вошла бы в европейскую войну, и стратегия «Сначала Германия», о которой Черчилль и Рузвельт договорились ещё в марте, была бы запущена.
Ноты больше не будет. Бек не пришлёт ноту. Бек — умный.
Черчилль встал с кровати, надел поверх пижамы тёмно-синий халат и сунул ноги в домашние туфли, не разбирая, какая правая, какая левая. Прошёл к телефону, который в его спальне стоял на отдельном столике у двери, и попросил соединить его с Белым домом, защищённой линией, через подводный кабель. Колвилл стоял у двери и ждал, потому что таково было его место в эти минуты — ждать, не вмешиваясь, и не уходить, пока не отпустят. Черчилль сел в кресло у телефона и стал ждать соединения, и в эти полторы минуты ожидания, пока техник в Лондоне перезванивал техника в Нью-Йорке, а тот звонил оператора в Вашингтоне, премьер-министр Соединённого Королевства смотрел в окно, за которым ничего не было, потому что Лондон был затемнён, и за затемнением шёл декабрьский дождь, и за дождём была ночь, и за ночью лежала Атлантика, через которую сейчас шёл его собственный голос в виде электрических колебаний по медному проводу на дне океана.
Рузвельт ответил со второго гудка.
— Уинстон.
— Франклин.
Черчилль закрыл глаза и сделал паузу, не такую, какие делают для эффекта, а такую, какую делают, когда ищут точные слова в обстоятельствах, для которых точных слов в нашем языке не существует.
— Вы знаете.
— Знаю. Донован доложил час назад. Я ждал вашего звонка.
В трубке стояла та телефонная тишина дальней линии, в которой слышен лёгкий гул кабеля, и в этом гуле слышалось биение Атлантики, и в биении Атлантики — всё, что лежало между двумя стариками на двух сторонах океана: возраст, усталость, две системы, которые формально были союзными, фактически — расходящимися, и в каком-то главном смысле — родственными, как двоюродные братья из разных ветвей одной большой семьи.
— Франклин. Бек не пришлёт ноту.
— Знаю.
— Без ноты нет голосования.
— Знаю.
— Что вы собираетесь делать?
Пауза. Длиннее, чем все предыдущие. Черчилль слышал, как Рузвельт переложил трубку с одного уха на другое, и слышал шорох простыни — Рузвельт сидел в постели, как сидел и сам Черчилль, потому что война не выбирает, в каком положении человека ей застать, и оба собеседника в эту ночь оказались в постели, и оба перешли в халаты, и оба разговаривали через океан так, как разговаривают через стол на кухне.
— Уинстон. Конгресс не проголосует за войну с Германией, которая только что свергла нацизм. Общественное мнение видит: немцы сами справились. Зачем посылать американских мальчиков умирать в Европу, если европейцы разобрались сами?
— Немцы не разобрались. Немцы поменяли безумца на генерала. Генерал опаснее.
— Для вас да. Для моих избирателей нет.
Черчилль почувствовал, как в животе у него медленно сжимается что-то твёрдое и холодное, не от страха перед Беком и не от обиды на Рузвельта, а от того узнавания, которое приходит в редкие минуты жизни и которое оба собеседника в этот момент испытали одновременно, потому что узнавание это было о том, что между ними уже пролёг порог, через который ни один из них в эту войну не перешагнёт. Порог состоял в том, что у Соединённых Штатов одна война, а у Соединённого Королевства другая. У Соединённых Штатов — Тихий океан. У Соединённого Королевства — Атлантика, Африка, Европа, и в Европе — Германия, и в Германии — Бек.
— Ленд-лиз? — спросил Черчилль, и спросил он не потому, что в ответе сомневался, а потому, что в эту минуту нужно было что-то сказать, иначе пауза заняла бы не телефонные секунды, а что-то такое, чему между двумя главами правительств не должно быть места.