Сигналы. Лондон уже считывал первые жесты, и считывал их не потому, что хотел мира, а потому, что без Соединённых Штатов в европейской войне положение Британской империи становилось через полгода — год невыносимым: Атлантика, Африка, Дальний Восток, Индия, всё это требовало дивизий, которых у империи не было, и денег, которых тоже не было, и на разрыв этой паутины ресурсов не хватало никаких. Бек начнёт с малого — пленные, Красный Крест, обмен ранеными. За гуманитарными жестами последуют зондажи, за зондажами — предложения. Если предложения окажутся разумными, Палата общин их рассмотрит. Черчилль будет против. Палата общин рассмотрит и без Черчилля.
«Клиффорд» закрыл газету, заплатил за кофе, оставил чаевые ровно столько, сколько оставлял всегда, чтобы сумма не запоминалась, и вышел из кафе. Через два часа первый доклад пойдёт в Лондон через шведское посольство в Берне, в которое «Клиффорд» имел доступ через одного из военных атташе. Пока — наблюдение. Контакт — когда Бек сделает первый шаг. А что Бек его сделает, «Клиффорд» не сомневался, потому что новые правительства всегда делают первый шаг, и вопрос только в том, каким он будет и через кого.
За вторым столиком, ближе к стойке, сидел американец лет тридцати пяти, в очках, с блокнотом, с экземпляром «Нью-Йорк таймс», и пил чай, потому что кофе по утрам у него вызывал изжогу. Это был атташе американского посольства, формально по культурным связям, фактически — координатор бернского отделения Координационного бюро, того самого ведомства, которое полковник Уильям Донован основал в июле сорок первого по личному поручению Рузвельта и которое впоследствии станет называться Управлением стратегических служб, а ещё позже — Центральным разведывательным управлением. Атташе этот в эту минуту обдумывал доклад, который напишет вечером и зашифрует ночью, и в докладе будет содержаться следующее: «Германия стабилизируется. Военное правительство Бека пользуется поддержкой армии и не встречает массового сопротивления. Угроза для Соединённых Штатов со стороны новой Германии — минимальная. Рекомендация: не вмешиваться в европейские дела сверх обязательств по ленд-лизу.»
«Не вмешиваться.» Два слова, которые в декабре тысяча девятьсот сорок первого года определят американскую внешнюю политику на четверть века вперёд. Два слова, которые означали: Европа — не наше дело. Европа — дело русских и англичан. Мы — на Тихом океане.
За третьим столиком, в углу, спиной к стене, сидел невысокий человек в сером костюме, с экземпляром «Нойе Цюрхер Цайтунг», и не пил ничего. Он сидел и смотрел в окно, и в окне отражались два других столика, и человек этот видел в отражении и британца с трубкой, и американца в очках, и знал обоих, не лично, но по донесениям из своего же бюро в Москве, которое присылало ему ориентировки на иностранную агентуру в Швейцарии раз в два месяца. Звали его, согласно швейцарскому паспорту, Рудольф Рёсслер, и в Берне он держал маленькое издательство, по большей части убыточное; настоящее же его имя в этой истории не имеет значения, потому что Рёсслер был одним из тех людей, чья настоящая фамилия становится известной лишь через десятилетия после их смерти, и то приблизительно. Позывной его в советской радиосвязи был «Люци».
В докладе, который Рёсслер передаст вечером через Женеву на свой передатчик, через свою сеть, через свой эфир в Москву, будет сказано следующее: «Немецкая армия отходит на всех фронтах. Отход организован, по приказам Гальдера. Потери при отходе минимальные. По данным источника в МИД Германии, Бек готовит обращение к Международному Красному Кресту по вопросу обмена военнопленными. Зондаж по линии нейтралов возможен в ближайшие недели.»
Три доклада. Три столицы. Три разных взгляда на одну и ту же реальность. Британец увидит партнёра, с которым можно говорить. Американец — событие, в которое не нужно вмешиваться. Русский — противника, который стал умнее и которого, следовательно, будет труднее побить.