— И убег бы, да кто встанет? У нас инженеров много, а где их видишь? На рапортах, на собраниях. Нам погонял не надо, мы совесть имеем, а вот кто бы нам помог, чтобы жилы не тянуть?
Гущин нервно стучал пальцами по столу: что-то не нравилось ему в ходе собрания, может быть, и ему хотелось слышать прямые удары по Бартеневу? А в зале уже раздавались выкрики:
— Хватит! Кончать надо!
— В ночь заступаем!
Гущин торопливо кивнул Костровой и подошел к трибуне.
— Товарищи! — начал он. — Темпы развития народного хозяйства требуют от нас напряженной работы. Это точно. Большевистская партия уделяет огромное внимание развитию черной металлургии, призывает нас смелее внедрять передовой опыт. В этом свете почин мастера Кравцова имеет первостепенное значение. А как вы его у себя в цехе распространяете? — Он резко взмахнул рукой: — Никак! Какие условия этому почину созданы? Никакие! И в этом отношении к товарищу Бартеневу предъявлены серьезные претензии.
Речь Гущина подхлестнула Дроботова. С решительным лицом он пробрался между тесно сдвинутыми скамейками к сцене.
— Форма не может быть без содержания, — быстро и пронзительно заговорил инженер, — а у нас форма руководства носит явно не наш, не социалистический стиль. Начат поход против практиков и инженеров.
Павел Иванович Буревой сделал нетерпеливое движение, словно порываясь что-то сказать, но Дроботов, все больше распаляясь, продолжал:
— Нас, инженеров, экзаменуют, как мальчишек, принижают достоинство. То же произошло и с Кравцовым.
Бартенев по-прежнему сидел прямо, скрестив на груди руки и глядя перед собой. Когда Дроботов кончил, снова раздались голоса, предлагавшие закончить прения. Лотников протянул подготовленный проект решения, и Костровой пришлось зачитать его вслух: после длительного вступления следовал короткий пункт:
«Указать А. Ф. Бартеневу на неправильный стиль руководства, не способствующий развитию инициативы».
Лотников спросил, обращаясь в зал:
— У кого есть вопросы, предложения?
Вопросов и предложений ни у кого не оказалось. Люди стали расходиться. На этот раз первым вышел из зала Бартенев.
На улице мягкие сумерки июльского вечера окрашивали длинные заводские корпуса в причудливый бледно-алый цвет. В немом оцепенении стояли у дороги деревья, прикрытые густым слоем серой пыли. Спокойный безветренный вечер и душевное смятение. Почему промолчал Бартенев? Почему удержалась от выступления она сама?
…Если переключить мысль на настоящее, легче понять прошлое. Как-то Аленка вернулась из института взволнованная, возбужденная и, бросив на стол портфель, заговорила:
— Мы сегодня, знаешь, какой бой выдержали? Классный.
— Какой бой?
— Бой за лозунг. Нам сказали, что смотр наглядной агитации, что в каждой аудитории должен висеть лозунг. Хорошо. Пусть лозунг, но такой, чтоб за душу хватал. Стали думать, спорить.
— Придумали?
— Ну, конечно! Знаешь какой?
Аленка остановилась посреди комнаты и не сказала, а выдохнула:
— Через невозможное — вперед! Законный!
— Хороший.
— Ну, вот. Приходит факультетский дубина…
— Почему дубина?
— А ты послушай. Приходит и заявляет: «Надо снять лозунг. У нас в стране нет ничего невозможного». Мы вначале задохнулись от гнева.
— А потом?
— Сказали, что он мыслит старыми привычными формулами.
Да, это стремление загонять жизнь в готовые формулы идет от Лотниковых. Для Аленки — это уже типы, уходящие в прошлое. А в те годы они были почти непререкаемы. Тогда на собрании она, Кострова, не смогла вырваться к трибуне и криком души разорвать гнетущую, напряженную тишину зала. Хотела и не смогла. Не хватило мужества? Может быть. До боли сжав губы, молчал Бартенев.
После собрания за воротами завода она увидела его широко и быстро шагавшего по площади. Ветер раздувал полы распахнутого пальто, и она поняла, что спокойствие далось Бартеневу не просто. Та сила, которая держала его в тисках на собрании, просила выхода, и он гасил ее стремительной ходьбой…
В конце августа установились жаркие дни. Солнце раскаленное, как слиток, недвижно повисло над головой. Казалось, весь город стал огромной плавильной печью, где сплавлялись друг с другом металл, земля, камни. Работать в цехах было трудно. К спинам прилипали мокрые рубахи, соленая вода просачивалась за расстегнутый ворот.
Завком профсоюза в воскресные дни организовал массовые выезды рабочих за город, на озеро Светлое, раскинувшееся у зыбкой цепи Уральских гор.