— Саня, это я, — сказал он. — Всё, как договорились. Конец связи.
Саню Флёрова Герман встретил в апреле, до этого они не виделись лет восемь. Огромный Саня со своим протезом и костылём громоздился у входа в административную часть Шпального рынка, растопыренный, словно гигантский паук. Он яростно курил и плевал мимо урны.
— Здорово! — обрадовался тогда Герман. — Как дела?
— Да никак дела! — зарычал Саня. — Пущай этот ваш Щебет лезет корове в трещину! Вспух, как чирей, капиталист сучий! Не он тут всё начинал!..
Саня ходил в «Коминтерн» просить кредит на развитие своего бизнеса — маленького мебельного предприятия. Щебетовский ему отказал.
— При Лихолете и Бычегоре «Коминтерн» был, бля, какой надо! Свои парни решения принимали! — гремел Саня. — А здесь три зассыхи‑умнявки зырят через очочки!.. — Саня запищал, изображая сотрудницу «Коминтерна»: — «Нашу блядскую комиссию ваш бизнес‑план не убедил! Наша блядская комиссия боится, что ваш кредит не будет погашен!» Да я Щебета сейчас самого погашу! Я чо, работать не умею, Немец?
— Умеешь, — кивнул Герман.
Саня всегда доказывал, что он и без ноги всем равен по возможностям.
— Знаешь, почему они мне отказали? Потому что по инвалидской пенсии не выплатить ихний процент. Они считают, что я нихера не заработаю и начну отдавать из пособия! Я этой соске ору: «Ты чо, болонка, мне же ногу оторвало, а не бошку!» Дайте подняться, суки!
Саня был женат; его Настёна была такой же деятельной и скандальной, как и Саня, — короче, два сапога пара. У них был сын. Пока «Коминтерн» был настоящей живой организацией, Саня волочил на себе трудоустройство инвалидов Афгана: пропихивал кого‑то в какие‑то фирмы, помогал с арендой и кредитами. Это у него было такое странное умопомешательство — упрямо помогать, выручать кого попало, вытаскивать из последних сил.
— Я же, Серый, ёбнутый, — честно говорил тогда Саня Лихолетову. — Меня же как на Хазаре ёбнуло, так я до сих пор всех вытаскиваю.
В 1984 году батальон, где был Саня, попал в засаду в ущелье речки Хазар — на ответвлении могучего Панджшерского ущелья. С господствующих высот басмачи из китайских крупнокалиберных пулемётов «тип 77» шинковали спешенных мотострелков — как тяпками в корыте. Саня оттащил за камень кого‑то из раненых бойцов, потом полез за другим — тут его и достали. Через годы, уже в Батуеве, у Немца в «блиндаже», Саня рассказывал, что видел, как после удара пули улетала, вращаясь, его нога.
— Я, конечно, не сдохну, Немец, но этого… — Флёров кивнул кудлатой башкой на комплекс Шпального рынка, — этого не понимаю. Для кого оно?
Злобно тыкая костылём в тротуар, Саня поскакал к остановке автобуса.
Герману эта встреча запала в память — и вскоре аукнулось.
Обдумывая ограбление, Герман осознал, что грохнуть броневик — ещё половина дела. Надо потом как‑то легализовать чёрный нал, ведь нельзя везде ходить с украденными мешками, набитыми разномастными купюрами. А Герман хотел выехать за рубеж, и выехать легально, с капиталом.
У него будут новые банковские карты. Потребуется положить на них похищенные деньги. Однако он же не сможет прийти в ближайший Сбербанк со своими мешками и попросить разбросать бабки по счетам. Это должны сделать некие левые люди. В течение двух‑трёх месяцев, не вызывая никаких подозрений, они перельют его бабло мелкими траншами на разные карты. Но где найти подходящих людей — реальных, однако неприметных участников рынка? Таких, которые не присвоят его деньги и не сдадут его властям.
Вот тогда Герман и подумал о Флёрове с его инвалидами. Герман позвонил Флёрову и договорился приехать в гости — обсудить идею.
Флёров с женой Настёной и сыном жил по‑прежнему «на Сцепе», в той маленькой «двушке», которую выписал ему Лихолетов. Герман давно уже не бывал в «афганских» домах. Теперь главный заезд во двор вёл с улицы от супермаркета: во времена «афганского сидения» этот путь перегораживали бетонные блоки с кольцами колючки. Герман запарковал свой служебный автобус возле мусорки, вышел на солнце, и просто остановился, чтобы почувствовать это пространство, такую знакомую ему геометрию… Ух ты, берёзки на газоне выросли и раскидались — получилась целая роща…
Флёров жил в одном подъезде с Лихолетовым. Герман поднимался по лестнице и вспоминал, как он принёс Серёге его папку‑скоросшиватель, а Серёга, погибая от одиночества, гужевался с двумя шлюшками…